Кафка

Немного же от тебя осталось.

И самое существенное –

размытый силуэт на мокром асфальте,

между желтых, зелёных, синих и красных пятен света,

которые, на самом деле, световые кожи,

что сбрасывают небоскрёбы с себя каждую ночь.


Утро они встречают

освежеванными,

всеми своими стёклами и бетонными рёбрами наружу.

И клаксоны ранних машин

то ли зло насмехаются,

то ли сочувственно вскрикивают,

то ли ругаются, потому что боятся,

то ли рычат, потому что охотятся


из туманной дымки внизу, где корчится асфальт,

как древний змей,

приколотый к этому городу пиками светофоров

и придавленный стеклянными кубами человечьих аквариумов.


Нет тебя здесь,

полупрозрачного японца,

в титаническом и сакральном Гонконге,

который пожирает само пространство

и отражается в зрачках болезненно-белым светом.


И свет его – это настоящая тьма,

потому что не освещает,

а затягивает в себя и топит.


Кто придумал дать тебе такое странное имя,

Кафка?

Твои родители перебрали с романами Франца К?

Потому что для романа Мураками

ты уже был слишком живым

на дату публикации,

слишком осуществленным.


Да скорее всего они

вообще перебрали со всеми веществами,

которые на тот момент пробовали, damned hippies.

Сагава Кафка.

При этом японский рот

и обитающий в нём язык,

произносят твое имя не иначе как

Ка – Фу ][ Ка,

именно так,

с двумя пробелами и жестким разделением в середине,

будто ударился грудью о дверь

и воздухом подавился,

что для гонконгского воздуха, впрочем, не странно.

Нет, они точно чего-то перебрали,

а потом бросили тебя на попечение деда с бабкой,

которые, как в сказке, умерли скоро и в один день,

выпивши яду.

За каким чертом тебя занесло сюда,

Кафка? Какому из чертей тебе следовало бы сказать

«домо аригато»?

Это благодаря ему

ты

в свои двадцать шесть

работаешь на полставки официантом в ночной забегаловке

в злачном Мон Коке?

Да, здесь имеется хороший вид

на сумасшедшую и яркую Natan Road,



однако, как справедливо заметил ты,

где-то после полуночи

от этого вида просто невозможно оторваться,

что-то там такое на уровне физиологии.

Что-то на подкорковом уровне, где глаза,

за цветовой инфильтрацией витрин и стендов,

ловят и роняют свет прямо в мозг,

как карамельные стеклышки с прилипшими к ним

неоновыми бабочками,

в то место, где гнездится и спит эпилепсия;

этот расщепленный свет

легко ложится на любой образ

и подстраивается под любое настроение,

и особенно под музыку.

Что-то такое, что приводит тебя сюда

каждый день после десяти вечера,

и держит до двух, а то и до трёх часов ночи.

Ты заприметил меня с некоторых пор

и придерживаешь последнюю бутылочку

к моему приходу, черт бы тебя подрал.

С часу ночи я здесь пью чай с коньяком.

С часу до двух.

Каждый день.

Наверное потому, что не могу уснуть,

всякий раз, как бываю в Гонконге.


А потом мы придумали себе странную привычку

уходить

в грязный и вонючий Сяо,

кривой переулок, пахнущий жасмином

и гнилым мясом,


чтобы до утра совокупляться с пьяными

распутными женщинами, которые целуются

долго и влажно, примешивая

к тошнотворному вкусу виски

ароматы своих губных помад, прямо на горлышках бутылок,

там, где закручиваются крышечки.

Я люблю наблюдать за тем, как судорожно

трудится твое тело над женщиной

с ценником в сто долларов,


как из пожелтевшей трубочки,

что торчит из монструозного и шумного кондиционера

прямо над тобой

капает мутный конденсат

на выпирающий позвоночник

и неоновой светящейся спермой

стекает по рёбрам

на маленькие упругие груди проститутки

с каучуковыми, почти черными, сосками.



А на рассвете солнце охрой
забрызгало слепые окна старых
небоскребов на набережной, которые ещё помнили
милостивый к местному сброду
английский язык.

И грязные волны залива лениво
пытались разрешиться от пластиковых бутылок, пакетов
и мертвых крыс,

судорожно заползая в родовой горячке
на осклизлые гранитные ступени,
пропахшие мочой и рыбой.

Странно, что какое уже по счету утро
мы встречаем здесь,
пытаясь проговорить один старинный стих
на языке оригинала,
дабы понять степень своей вменяемости. Начинаешь всегда ты


«На осеннем поле
непрочный приют осенен
сквозной плетенкой,
Оттого-то мои рукава
что ни ночь
от росы намокают»


А заканчиваю всегда я
и непременно по-русски. Отчего ты
морщишь свой высокий лоб
и шепчешь “симатта”. И это понятно,

два высших образования
обязывают относиться
с безапелляционной нетерпимостью ко всякого рода
гайджинам, осмеливающимся что-то там курлыкать и  искажать. Но и мне
они же
позволяют смотреть на тебя с брезгливостью,

потому что ты упорно
пытаешься выглядеть нормальным
человеком,

таковым не являясь
по сути,

по вкусу
помады,

запекшейся крови на губах
и виски, которым ты обеззараживал
свои и её раны
под утро.

Как тебе живётся здесь, Кафка,
со всеми твоими желаниями,
образованиями
и тысячами прочитанных книг?

Как тебе здесь гниётся?

И почему, даже глядя на тебя в упор,
я не смогу описать лицо, голос
и просто одежду?
Это потому что ты мой современник,
и твой обобщенный образ
всего лишь компиляция
из тысяч
увиденных мимоходом
на улице, Ютубе или в Инстаграме
лиц?


И даже если зажмурить глаза,

через мгновение

никто

ни о ком

не сможет сказать


какой ты?

Как выглядишь?

Кто ты?








.o.i.p.z.








.