Рассказ про лётчика

Он сел за штурвал, чувствуя привычный трепет, лёгкий холодок внутри, мгновенно сменившийся теплотой, чувством слияния с самолётом. Наступала ночь. Он подумал, что нужно чаще садиться в кресло пилота, возвращаться к этому своему давнему хобби. Просто в последнее время так много всего произошло в его жизни… Он встретил так много новых людей, кому-то помогал, кто-то помог ему – даже просто советом, добрым словом, которые он все помнил и любил воскрешать в памяти, когда становилось тяжело. Когда он видел своих друзей, мог их утешить, поддержать в трудный момент, то отступали даже призраки прошлого, на время затаивались в своих пещерах, хотя, конечно, совсем не исчезали, что-то мешало распрощаться с ними навсегда. Возможно, они были дороги ему как память о людях, которые причинили боль ему, которых обидел, пусть и невольно, он, разочаровал, не оправдал их ожиданий, надежд… Странно, как боль породнила его с её источниками, как она сохраняет следы прошлого в душе, став гарантией от забвения.

Вокруг сияли фонари, мерцали причудливые огни автострад, фары сотен тысяч машин: он пока поднялся не очень высоко и отчётливо видел очертания своего города. Города, где он рос, где сами строгие линии улиц, проспектов, бульваров успокаивали, дарили ощущение уюта, стабильности, уверенности в будущем, оставаясь такими же, как в детстве. Даже в моменты и долгие периоды отчаяния, к которым он стал склонен в последнее время, - стоило только заставить себя выйти из дома и пройтись немного пешком, как через несколько минут или часов его всё же «отпускало». При поездках на машине это ощущение терялось, он не чувствовал такой гармонии, созвучия с городом, который становился в такие прогулки ему лучшим другом – и единственным, потому что он с недавних пор видел в зеркальном отражении скорее врага, который всё разрушал рано или поздно, а люди почему-то пока его не раскусили и что-то в нём находят, видят в нём что-то хорошее, рассчитывают на него, на его понимание, внимание, участие, умение своевременно «разрядить атмосферу» удачной незаурядной шуткой, снять напряжение. А сам он всё сильнее электризовался изнутри, накапливая странное беспокойство, концентрация которого только росла и выжигала его изнутри, уничтожая всё на своём пути. Недовольство собой и миром, острое желание что-то изменить – и незнание, что для этого сделать, как начать, как подступиться к решению разных задач и накопившихся проблем – не без его участия… От всех этих неотвязных мыслей просто голова дымилась и из ушей валил пар, а потом наступал ступор, апатия, анабиоз… Или он всё это просто выдумал из-за некого внутреннего кризиса, а на самом деле всё вполне нормально и даже в порядке?.. Ведь сложности бывают у всех, и он сам столько раз выручал своих друзей, успокаивал их, говорил, что нужно расслабиться, взять лёгкую паузу, а назавтра всё уже предстанет в другом, лучшем свете, что не всё так ужасно, как кажется, и какие-то идеи, намётки видны уже сейчас, в самом «условии задачи»…

А город понимал его и его большие и маленькие беды и горести, бессилие порой, еле слышные вздохи, ком в горле, одиночество. Целые ночи он отмерял шагами эти улицы, и его следы в тот же миг таяли в прохладном воздухе, и он тихонько думал, оставит ли след в чьих-то мыслях, если не в душе, или так же испарится, как сейчас в предутреннем тумане, на ладони города, где русла рек, дороги и тонкие тропинки – всего лишь линии, которых никто не умеет читать… Глубокая тоска наваливалась ему на плечи, затапливая душу безнадёжностью и чувством тупика, из которого не выбраться…

А город молчал и дышал вместе с ним – по крайней мере, так ему казалось… Город доверчиво хранил его шаги, его секреты – впрочем, не выдавая своих… Город каждое утро, вернее, ещё до его наступления, ждал свой новый рассвет: поражался солнечному, радостному и покорно принимал серую, облачную, пасмурную, дождливую, хмурую зарю. Город не бросался к нему с утешениями, но постепенно впитывал своими холодными каменными стенами часть его грусти. Она уходила в остывшую землю, в корни молодых и старых деревьев, в лёгкие листья, в отдалённый лай собак… Она уезжала во всех видах транспорта, улетала в небо стаей птиц, и ему становилось легче. Он осторожно расправлял плечи, начинал дышать свободнее, на него спускалось чувство умиротворения, а печаль, хотя и оставалась, но уже была окрашена в более светлые, спокойные, тёплые тона. Он уже не стремился избавиться от неё, зная, что так она спрячется только на время под бесшабашностью, бесстрашием, отчаянным весельем, жаждой действий, необдуманными поступками… И он поддавался печали, падал в её мягкий кокон, находил в себе силы и мужество смириться с тем, на что не мог повлиять, и сделать то, что мог, для улучшения ситуации. Он принимал решения в такие предрассветные часы и минуты, на исходе изматывающей чёрной ночи, и знал, что не отступит, не сдастся, не остановится. А страх… Он есть всегда. Он уже начал считать страх хорошим знаком на пороге настоящего движения вперёд, больших открытий. Это значило, что пришло время задействовать свои скрытые ресурсы и возможности. Страх будоражил его, подстёгивал, помогал найти нестандартные решения…

…Он сидел в кабине пилота и поднимался всё выше над городом, так что знакомые шоссе и автострады исчезли из поля зрения. Под самолётом стелились белые облака, а выше была темнота, освещённая резко приблизившимися звёздами. Воздух был как никогда свежим и вкусным. Он чувствовал себя так, словно сам летит по небу, как птица. Все тревоги прошедших дней остались далеко внизу – а может, за много световых лет от него… Он уже не представлял, как все эти месяцы жил без этого пейзажа за лобовым стеклом, без этого удивительного чувства свободы, невесомости. Он летел не так быстро, как иногда бывало раньше, когда ему вдруг приходила фантазия полетать «на взводе», зато он глубоко погружался в эту ночную тьму за пределами всех чётко проложенных человеком путей, остро чувствовал каждый миг и наслаждался им. Он не знал, что будет дальше, но напряжение этих месяцев отступило – хотя бы на несколько минут, землетрясение внутри улеглось. Конечно, ещё придётся заняться разбором осколков, обломков, но для этого так много длинных, бесконечных ночей у него в запасе!.. Сейчас ему не хотелось об этом думать – как, впрочем, и ни о чём другом. Он летел на самолёте, который хорошо знал, – а тот хорошо знал и чувствовал его, и оба не ожидали друг от друга никакого подвоха. Он обожал летать, но только сам, за штурвалом, а в других случаях немного мандражировал, опасаясь за свою жизнь и жизни других пассажиров. А в кресле пилота он и самолёт постепенно становились единым организмом и очень доверяли друг другу.
Правда, жаль, что некого взять с собой, чтобы показать всё это великолепие воочию. Ведь рассказам о нём трудно поверить, в какие бы метафоры их ни облекать… Подарить приключение, сказку, волшебство, праздник… Впрочем, он не стал на сей раз застревать в этих грёзах, чтобы не нарушить хрупкое внутреннее равновесие. Он подумает об этом потом. Он никого даже мысленно не возьмёт с собой в это путешествие, иначе мысли заполнят салон самолёта… Пока ему просто хорошо наедине с собой, что случалось не так уж и часто. Его мысли были здесь и сейчас и не касались ни прошлого, ни будущего, ни своих ошибок и потерь. Он не жалел заранее, что скоро полёт закончится, что придётся возвращаться: теперь он не будет откладывать следующий полёт на неопределённое время даже из-за глобальных дел, нехватки времени, сомнений, нерешительности… Он не променяет полёты ни на что, вот только немного разберёт разрушенные здания в несколько этажей – даже если на их месте пока ничего не появится. Он разберётся в себе, но потом, а сейчас он просто летит, словно кто-то другой, ничем не опечаленный, в восторге от предстоящих свершений, событий, удач, впечатлений… счастья.


9 сентября 2018, день - вечер