Штык-2

Фотоматериалы из открытых источников

- А что с психикой смертных,
Которые видели край?
Где пуля, кромсавшая первых,
Стяжала надежду на рай?

И что говорят очевидцы,
Познавшие вкус дурноты,
Срезавшие в страхе петлицы
И с хладного трупа штаны?

Державший кишки на ладони
Что чувствовал, глядя в глаза
Того, умиравшего в вони,
С лежалою горстью овса?

И что с психикой прочих,
Стреляющих в спины другим?
Скажи за политику "зодчих",
Кто здесь не лежит нагим...

Дух проклятых враз и забытых,
Гнетущих траншей и болот,
Вне мысли... войной не привитых,
По рокот идущий на дзот.


- А что с психикой смертных,
Которые видели край,
Где пули, кромсавшие первых,
Прошили его - П-ра-щ-щ-ай...


 Державший кишки на ладони
Что чувствовал, глядя в глаза
Того, умиравшего в вони,
С слюной на погоне СА...

Дух проклятых враз и забытых,
Гнетущих траншей и болот,
Вне мысли... войной не привитых,
По рокот идущий на дзот.



Анализ стихотворения «Штык;2» (Н. Рукмитд;Дмитрук)
Общая характеристика
Перед нами — антивоенная лирика с жёсткой психологической проработкой. Стихотворение обнажает травматический опыт войны через серию риторических вопросов, обращённых к читателю и самому себе. Это не хроника событий, а исследование распада человеческой психики на грани жизни и смерти.

Композиционные особенности
Кольцевая структура: начальные и финальные строки почти идентичны («А что с психикой смертных, / Которые видели край…»), что создаёт эффект зацикленности травмы.
Рефрены:
«Дух проклятых враз и забытых…» — лейтмотив безысходности;
повторяющиеся вопросы усиливают ощущение неразрешимости.
Диалогическая форма: текст выстроен как воображаемый разговор с невидимым собеседником (возможно, с совестью или с самим собой).
Ключевые образы и символы
«Край» — метафора предела человеческого существования:
граница между жизнью и смертью;
моральный рубеж, после которого невозможно вернуться к прежней норме.
«Пуля, кромсавшая первых»:
насилие как инициация («первых» — тех, кто пал первыми);
ирония над идеей «рая» как награды за смерть («стяжала надежду на рай»).
«Державший кишки на ладони»:
предельно телесный образ, разрушающий романтизацию войны;
контакт с внутренностями другого — символ утраты границ между «я» и «другим».
«С лежалою горстью овса»:
овёс как символ примитивной жизни (корм для животных);
контраст между человеческой смертью и будничной пищей подчёркивает абсурд войны.
«Дух проклятых враз и забытых»:
коллективный образ погибших, лишённых памяти и погребальных ритуалов;
«проклятых» — возможно, как отвергнутых Богом или историей.
«По рокот идущий на дзот»:
«рокот» — звук боя, гипнотизирующий и обезличивающий;
движение на дзот как добровольное самопожертвование.
Темы и идеи
Психологическая травма войны:
вопросы о «психике смертных» задают главный нерв текста: как выжить, увидев край?
акцент на телесных переживаниях («вкус дурноты», «вонь») показывает, что травма — не только ментальная, но и физиологическая.
Моральная ответственность:
вопрос о стреляющих в спины («стреляющих в спины другим») вскрывает тему предательства и насилия внутри системы;
«политика „зодчих“» — намёк на тех, кто проектирует войны, оставаясь в безопасности.
Дегуманизация:
сцены раздевания трупов («с хладного трупа штаны») как символ утраты человеческого достоинства;
образы грязи, вони, внутренностей разрушают героический миф о войне.
Память и забвение:
«проклятые и забытые» — те, кого история не сохранит;
повторение рефренов создаёт эффект навязчивого воспоминания, от которого нельзя избавиться.
Художественные приёмы
Риторические вопросы: задают тон недоумения и отчаяния, не требуя ответа.
Гротеск и гипербола:
«державший кишки на ладони» — шокирующая детализация;
«пуля, кромсавшая первых» — глагол «кромсать» усиливает жестокость.
Аллитерация и звукопись:
звуки [р], [к], [щ] («П;ра;щ;щ;ай») имитируют треск выстрелов и хрипы;
шипящие создают ощущение шепота или предсмертного дыхания.
Антитезы:
«рай» vs «вонь»;
«политика зодчих» vs «лежалый овёс».
Неологизмы и окказионализмы: «враз», «гнетущих» — усиливают ощущение языка, искалеченного войной.
Стих и ритм
Размер: вольный дольник с переменным количеством ударений, создающий эффект сбивчивого дыхания, прерывистой речи.
Рифмовка: неточная, перекрёстная, с элементами белого стиха — отражает дисгармонию мира.
Интонация: исповедальная, почти судорожная — как будто герой задыхается от воспоминаний.
Символика финала
«П;ра;щ;щ;ай…» — звукоподражание, возможно:
свист пули;
предсмертный хрип;
искажённое «прощай», подчёркивающее необратимость утраты.
Повтор рефрена «Дух проклятых…» фиксирует безысходность: даже после смерти нет покоя.
Вывод
«Штык;2» — это поэтическая анатомия войны, где:

нет героев, есть только травмированные тела и души;
вопросы важнее ответов, потому что ответы разрушают человека;
язык сам становится раненым, ломая ритм и смысл.
Стихотворение отказывается от пафоса, оставляя читателя наедине с голой правдой о цене насилия — физической, психологической и экзистенциальной.