14. Несчастный сифилитик

– Теперь и мне хочется… – проговорила древняя поэтесса.
– И мне, – удивился на себя древний поэт.
– Поговорить с Анной?
– Да хоть посмотреть на неё. Поближе. И чтоб – на неё, а не на веронскую девчонку.
– Вряд ли это выйдет сейчас, – забеспокоилась девчонка из Праги.
Интересно, чего в её беспокойстве прозвучало больше? Что не получится, и тем расстроить Сафо? Или – что наоборот, и получить ослепительную соперницу?
Мефистофель распробовал на вкус греховные помыслы и скривил от удовольствия губы. А Вергилий… Он либо ничего не расслышал, либо сложности местной его не озаботили. От слова «совсем».
– Почему? – равнодушно спросил её он.
– В очередь придётся вставать! – не сдержалась аборигенка.
Дьявол взглянул на меня и хмыкнул:
– Думаю, они подвинутся.
«Инвалиды Отечественной войны обслуживаются вне очереди» – вдруг всплыла в голове советская фраза, и я чуть не закашлялась. Но неужели сработает и на этот раз?

Чтобы дать зрителям время разойтись, мы решили чуть задержаться, а, чтобы зря не маячить перед ними –  опять переместились в потаённый предбанник ложи. Нам, семерым, было здесь тесновато: на одной лавке уместились подруги Сафо, на другой – она сама. Вплотную к ней  стояла Катержина, с другой стороны  – мы с Привратником;  Мефистофель  пристроился к скамье гречанок и, чуть склонив голову, кажется, пытался что-то  углядеть в благопристойных вырезах  их платьев. Вот только одна-единственная свечка, горевшая у входа в тамбур, давала больше колыханья теней, чем трепета света.  Да ладно! – воображению сумерки не препона.
«Он бы ещё бинокль достал!» – обозлилась я: всё-таки нечистый сбил мне настроение.
И тут пламя свечи, словно от сквозняка, заволновалось. Сквозняк? Тут? Кто-то там, в конце тёмных переходов открыл двери на улицу? Я опустила руку в свою сумочку нащупала рукоятку кинжала. И почувствовала ладонь Вергилия – он коснулся моего плеча:
– Не спеши…
– Тс-с!.. – залыбился дьявол.
Гречанки напряглись. Местная вцепилась в плечо Сафо. А Сафо? Она осталась сидеть, Сафо приготовилась смотреть на ещё одно действие спектакля «Вечер в средневековье»!
И её не разочаровали: с той стороны двери – в путанице сети потайных ходов зашелестели шаги, шаги замерли… раздался негромкий стук, и, не дождавшись нашей реакции,  её неспешно растворили.
– Можно войти? – спросил… наверное, это был мажордом. Или камергер? Знать бы ещё разницу меж ними.
Невысокий, важный, в коротеньких – выше колен –  широких штанишках, в разноцветных – один палевый, другой лиловый – чулках… А ещё и толстенное жабо, а ещё и чопорный котелок, и в правой руке изукрашенный посох с жёлтыми кистями, а в левой… В левой у него покоился опечатанный свиток.
Он оглядел нас. Молодые гречанки непроизвольно поднялись, молодая чешка заледенела, у Сафо в струнку выпрямилась спина… Наш Привратник только улыбнулся, и только поморщился на Мефистофеля их мажордом. И обернулся ко мне. Сделал пару шагов вперёд. Чуть поклонился.  Моё тело само исполнило сдержанный реверанс…
– Госпожа… – протянул он свиток мне.
 

Приняла, оглядела. Тёмный шнур, продетый изнутри, охватывал плотную бумагу со всех сторон, а два его конца были скреплены сургучной печатью… Почти  как на почтовых посылках из моего детства… Пригляделась… Нет, почта СССР была проще, а здесь – щит,  разделённый на… четыре вдоль и четыре поперёк – на шестнадцать частей, и в них и геральдические львы – две штуки, и геральдические орлы – тоже пара разных, и какая-то башня, и полосы, и штрихи, и завитки…
Ломать? Пожалела. Достала кинжал – перерезала шнур. Развернула. На полуметровом листе лишь одно слово: «Зайди». И подпись: «Рудольф».
– Приглашают?  – улыбнулся Вергилий.
– И, кажется, лишь меня…
– Ну, что Вы! –  степенно запротестовал посланник. – Приглашение распространяется на всех, – он непроизвольно скосил глаза на Мефистофеля, вздохнул и повторил: – На всех.
– Но…
– Его императорское величество не любит писать, – опять вздохнул мажордом. – Очень.  Тяжёлые детские воспоминания.  Очень. Но верные слуги ведь на то и существуют, чтоб, буде потребуется, растолковать всем его приказы, не правда ли?
Слово «приказы» он даже не выделил.  Взбрыкнуться, что ли? Но решиться на что-то я не успела – поднялась Сафо:
– Как интересно!
«Никогда не видела живых императоров!» – почти услышала я. И не только я. Ещё и девчонки. И наверняка Мефистофель – вон как прикрыл рукой свои губы! И, кажется, Вергилий… И… Неужели и этот толстенький мажордом разобрал невысказанное тоже? И выказал, одними бровями выразил сдержанное неудовольствие. Что ж, за свои «приказы» он получил.
– Проводите? – спросила я.
Он не стал меряться высокомерием с Сафо, он повернулся ко мне:
– При появлении перед Его Величеством согласно церемониалу от мужчин ожидается  поклон, а от  женщин   –  глубокий реверанс.
– Ясно.
– А…
Кажется, он засомневался, знают ли в русских дебрях значение слова «глубокий» – я исполнила.
– Так?
– А… – он опять, не без доли ехидства, перевёл взгляд в сторону древних гречанок.
– Подождите нас в ложе.
И после, подняв юбки, показала им движения ног. Они влёт  подхватили. Мы  вышли.
Он кивнул в сторону двери из ложи в зал:
– Идёмте.
– Но…
– Пыльно, долго… небезопасно, – проворчал верный слуга. – И зачем? Вас пригласил император.
«Римский император германской нации, – снова почти услышала я, услышали все, – король Богемии, король Венгрии…»

В зале уже мало кто остался, и те посматривали на нас, группу, вроде бы, горожан, ведомых императорским камергером, с интересом.  Имперская ложа несколько возвышалась над залом, сидящих в ней видно не было, зато  мы сами были верно, как на ладони, мы шли по залу, как по сцене. Но «верному слуге» на авансцене чувствовать себя было не привыкать, меня сценическому движению давно выучили, Вергилий истоптал и более страшные тропки, а Сафо и вслед за нею её девчонки, выставлять себя актёрками отказывались! Это встреченные аристократы чувствовали себя экспонатами кунсткамеры, почти гомункулусами, почти диковинными попугаями, сидящими на плечах у  тех гомункулусов… Некоторым, при нашем приближении, почти захотелось, чтоб над ними повесили табличку: «Руками не трогать!»  Они почти слышали:

А это кто в короткой маечке?
Я, Вань, такую же хочу.

Они почти видели свои кафтаны такими «маечками».
И лишь Катержина… Но ей-то здесь и дальше жить… С этими… из кунсткамер.
–…нельзя обращаться к его величеству с вопросами, категорически запрещается обнажать оружие – я про Ваш кинжал, госпожа! Недопустимы любые самовольные прикосновения, – на ходу перечислял правила поведения камергер. – Повторю: при входе от женщин ожидается глубокий реверанс, от мужчин – глубокий поклон.   Подниматься только после разрешения государя.  Нарушение этикета… Ну, да нынче у его императорского величества – спектакль поспособствовал – сентиментальное настроение, и он не будет излишне суров, а так… Вплоть до команды «Фас!» – своим любимцам. Будьте осторожны, – он оглянулся на меня и усугубил: – Будьте почтительно осторожны.
«Рудольф – тот ещё психопат», – перевела на русский я.

Вошли.
Заставлять себя быть почтительной – не потребовалось. На расстоянии это не ощущалось, а здесь… «Его Императорское Величество»…   Словно не только он, а  все они – и Фридрих Барбаросса, и Оттон Рыжий, и Карл Великий, и даже Гай Юлий Цезарь с Октавианом Августом расположились тут же и снисходительно взглянули на меня.
Мой реверанс вышел глубоким.  Очень.
– Встаньте,  – послышался брюзгливый голос.
Поднялась. Он сидел в глубоком кресле и поглаживал головы «своим  любимцам» – пара леопардов расположилась по бокам кресла. Мне довелось как-то поболтать с одним цирковым – он говорил, что леопарды умней собак и медведей, но страшнее даже тигров… Я перехватила взгляд сидящего слева – словно обломки льда… Впрочем, когда подняла глаза на его хозяина, то нарвалась на прозрачные куски из того же ледника. Карие глаза, габсбургский нос, твёрдая линия губ, холёная бородка…
Рядом стояло ещё несколько человек, в кресле неподалёку сидела Джульетта-Анна. Ещё я успела заметить, как она удивилась на Катержину, как она улыбнулась, узнав наши туалеты… Но тут опять раздался голос человека, не привыкшего, что в его присутствии, кто-то смотрит не на него.
– Ты и вправду решила, что можешь в моём Граде, в моём дворце сделать что-то в тайне от меня? – ответить мне не дали. – Келли, – повысил он голос, – представь мне гостей.
Эдгар Келли, алхимик, – вспомнила я.  Из золота, якобы синтезированного им, в Праге было отчеканено несколько золотых монеток. Я одну даже видела в пражском музее.  А в Англии за неудачу с этим ему, вроде бы, отрезали уши.  Вызывал ангелов, продавал душу дьяволу…
Длинные волосы прикрывали возможное увечье, а сам он словно кутался, словно никак  не мог согреться в своих  длинных тяжёлых одеждах. Подошёл к нам. Ближним к нему был Мефистофель, но ухмыльнувшись, посланник Ада, отошёл мне за спину, а там –  дальше, дальше, к Катержине, которая, не дыша, затаилась  совсем  сзади.
– Сапфо, – алхимик качнул рукой в сторону гречанки.
– Так точно та самая?
– Да, государь.
Сафо застыла, а государь усмехнулся.
– Продолжай.
– Имён её подруг в нашей письменной истории не сохранилось…
Рудольф опять хмыкнул и опять взглянул на меня:
– Помоги мэтру.
Нет, это не магия, это величие. Вот только… Величие личности или титула? Додумать не получилось, сопротивляться приказу даже не пришло в голову, потому что это был не приказ – это прозвучало повеление.
– Актис, Нефели.
Девчонки с удовольствием по очереди повторили недавно выученное движение – исполнив контрданс краткого реверанса.
– Как пластичны! – оценил Рудольф.
– У нас много танцуют, – улыбнулась одна.
– И спортом занимаются не только юноши, – похвасталась другая.
– Продолжай, – не став отвлекаться, Рудольф кивнул своему алхимику.
Он, преодолевая себя, сделал шаг, поднял глаза:
– Здравствуйте, Привратник.
– Что ж ты творишь-то?..
– Что мне осталось. Только то, что мне осталось, – пробормотал  опять уткнувшийся глазами в пол алхимик и, повернувшись к своему императору, прибавил громкости в голос: – Публий Вергилий Марон.
Вергилий поклонился. Камергер заметно поморщился – кажется, с его точки зрения поклон был недостаточно низок и чрезмерно краток, но Рудольф II, неудовольствия не выказал: божественному Августу таковой дозы почтительности, верно,   хватало, и он, так уж и быть, ею удовлетвориться тоже. Он только перевёл взгляд на Анну…
Так мы здесь по её просьбе, требованию, прихоти – мы здесь по её, красавицы, причуде?
А она смотрела на нас – на живую Сафо, на живого Вергилия – глаза распахнуты, кулачки сжаты, тело наклонено, тело устремлено к нам.
– Спасибо, спасибо, спасибо! – пробормотала она, и опять повернулась – всем телом, всей собой! – к нам она обернулась! И мне понравилось быть  её капризом!
– Далее! – усмехнулся ублаготворённый  император.
Эдгар Келли скособочился совсем. Сделал шаг ко мне. Поднял глаза, тихо, почти шёпотом выговорил:
– Простите, госпожа…
Он… Если перед Вергилием ему было мучительно стыдно, то теперь в его глазах расплескался ужас. Он отвернулся.
– Подлинное имя госпожи неизвестно. Однажды она согласилась отзываться… Леди Эль, государь. Танцовщица, государь. Мастер, государь.
– Заканчивай. Дальше!
Дальше стоял Мефистофель, но он диковинным каким-то выкрутасом опять выставил меня меж алхимиком и собой, а потом переместился ещё дальше – к гречанкам.
Император только покачал головой:
– Заканчивай… А с доктором Фаустом мы ещё поговорим… об этом… потом.
– Но государь… – пожал плечами Эдгар Келли, как на пустое место посмотрев на местную.
– Катержина! – воскликнула Анна, – как ты-то?!..
– Девушка взята мною в плен, – вмешалась Сафо и улыбнулась живой Джульетте: – Не хочешь обсудить условия её выкупа?
– Ваше Величество! – Анна повернулась к Рудольфу. И опять – глаза распахнуты, и в них ожидание чуда. И довольный  Рудольф II чудо явил:
– Вольфганг, обустрой им…
У камергера  Вольфганга Румпфа, верного слуги императора, всё было  приготовлено загодя: как  только прозвучало повеление, он махнул рукой, слуги внесли ещё два кресла и разместили  их поближе к  Анне. Потом ещё два – чуть подальше.
– Обсуждайте… – хмыкнул он, и перевёл взгляд на меня: – А ты, леди Эль, не откажи в беседе Нам… Да и ты, девочка… – камергер наклонился через спинку кресла, что-то шепнул ему,  и он опять хмыкнул: – Раздевать-одевать у них сейчас никого не потребуется, так что тоже иди к Нам.
Мефистофеля никто словно не замечал, что ж, он воспользовался своей невидимостью – он пристроился рядом со мной. Но стоило нам сделать шаг к имперскому креслу, как левый леопард издал горловой рык, а правый молча поднялся на ноги. Катержина вцепилась в мой локоть.
– Подойдите! – повторил император.
Вперёд выдвинулся Мефистофель, рык усилился, но тот в ответ  только оскалился тоже! И, медленно протянув руку, потрепал у правого зверя за ушами.
– И не страшно? – с явным любопытством спросил император.
– Когда рядом мастер? – пожал плечами вызванный своим мастером. – Аля, давай, левый – твой.
– Нет, – покачала головой я. – Как-то не складываются у меня отношения с большими кошками.
– Вон оно что… Твоя рука – это что,  леопард какой-нибудь тоже?
– Рысь.
– Рысь –  тебя? – удивился дьявол.
Я не стала объясняться.
– А можно я? – вдруг пискнуло рядом.
– Катержина!
Оказывается, и актриса, и  все вокруг неё тоже смотрели на нас, смотрели   на девчонку.  И она… Она не ответила Анне, она опять обратилась ко мне:
– Можно мне?
– Можно? – повторила вслед, попросила за неё и  Сафо.
– А не страшно?
– Страшно! – заворожённо, восторженно пробормотала девчонка.
– Попробуй.
Девочка сделала  шаг, другой, кажется, зажмурилась, протянула руку к левой большой кошке. 
Правый зверь взрыкнул, одним движением головы стряхнул с себя мужскую ладонь, прыгнул к Катержине. Она не успела ни вскрикнуть, ни дёрнуться, ни потерять сознание – он потёрся о её колени и заурчал. Через секунду к нему присоединилось урчание и второго зверя. Тут ноги всё-таки отказались слушаться отважную портняжку, она без сил опустилась на пол и зарылась руками в шерсть леопардов.
Восхищённо захлопала в ладоши актриса и шёпотом крикнула:
– Браво!
– О, – хмыкнул император, – спасибо, мастер. Теперь, в случае чего, я хоть буду знать, кто может покормить моих зверей, прогуляться с ними, – и потребовал у меня: – Подойди!
Подошла. Опять поморщился камергер. Теперь-то чего ему не хватает?!
– И что у тебя с рукой? – он хотел спросить о чём-то другом, но не решился.
Молча расстегнула пуговицу поддёрнула рукав… Волшебная влага водопада Пристанища подлечила рану, смыла лишнюю кровь, но пять глубоких царапин от пяти когтях повествовали ярко.
– И как же ты?..
Как я пропустила удар?
– Кошки! Задняя нога… Не хватило концентрации,  а потом – скорости…
– Рысь? Тебя? Анна, как там... Напомни!
И Анна, ни на секунду не задумавшись продекламировала:

«И вот, внизу крутого косогора
Проворная и вьющаяся рысь,
Вся в ярких пятнах пестрого узора.
   
Она, кружа, мне преграждала высь…»

– Никогда б не подумал, что у сладострастия такие жуткие  когти…
– У моей кошки  другая кличка, – отговорилась я словами Привратника.
– Значит, ты, впрямь, оттуда… Глядишь ты, не соврал, что ли? – скосил глаза на Келли император. – Ты –точно  из будущего, из  полтысячелетнего будущего? – и всё-таки не поверил: – Докажись!
Как?!
– Госпожа… – через пару долгих секунд донеслось от зверей. – Покажите свою… –  и Катержина не решилась пудреницу назвать пудреницей, она просто согнутыми пальчиками чуть похлопала себе по щекам.
Я пожала плечами, достала косметичку, щёлкнула крышечкой… И мазанула спонжем по щеке сунувшего ко мне свой нос Мефистофеля.
– Ох… – раздалось с кресел.  – Государь!!..
– Фу, – сморщился дьявол и едва не чихнул.
– Покупаю, – ухмыльнулся довольный Рудольф.
– Но… – заколебалась я.
– «Но»?! – не понял римский император германской нации.
– Я – до полуночи. И с двенадцатым ударом  меня здесь не будет. И ничего от меня – тоже.
– Но ведь ещё несколько часов!.. – донёсся капризный голосок.
– Покупаю.  Вольфганг!..
Камергер уже шёл к нам. В руках у него был поднос. На подносе, аккуратно по центру  – пузатый кошелёк. Я не удержалась. Я не стала ждать Вольфганга Румпфа, чтобы поменять кошель с золотом на кошель  с женскими игрушками, свой я просто кинула Анне.
Да! Она исполнила! Как кошка, как леопард, как рысь – почти взвилась из кресла и перехватила в воздухе косметичку.
– Браво! – оценил император.
На следующие четверть часа женская часть театральной общественности для мужской части была потеряна. Только Катержина вздыхала и старалась не вытягивать заметно шею, но её поползновение встать было  пресечено шипением  Румпфа. Я поначалу пожалела Вергилия: он же хотел поговорить с актёркой, но…  Нет, он хотел не разговоры разговаривать, а  чтобы живая девчонка рядом плескалась жизнью… 
Императора же интересовало мужское: что изменилось в людях (да ничего: я, вон, поймала себя, что смотрю на Джульетту, как на современницу), что изменилось в мире (скорость перемещений: от Москвы до Праги не месяц пути, а три  часа на самолете, или чуть более суток на поезде. «Самолет»?! – Воздушное механическое судно, поезд – сцепленный механический караван карет, перемещающийся по специфической, только для него проложенной дороге.)  Империи?  (не осталось… каждая нация – отдельно). Слава?  (время  Рудольфа II –   золотой  век Праги).
И тут он решился:
– Меня свергнет брат?
– Чехия – чужая страна… Пятьсот лет тому назад… Вот Вы, Ваше Величество, помните, кто и когда  сменил в Киеве Владимира Мономаха?
– Мономах был  великим правителем! А его наследник… Да там, дальше и выделить-то некого.
– Вот и я помню, что император Священной римской империи Рудольф II скончается в Праге от возраста и болезней и будет похоронен в соборе святого Витта. Император! Дату, – пожала плечами, – не помню… О, помню, что корона Рудольфа II будет официальной короной Австрийской империи!
– Что ещё за «Австрийская»?
– Наследница, кажется, Священной римской… Империя Габсбургов.
– «Кажется»! Русь, как была варварской – такой даже  через полтысячелетия и  осталась! И у меня нет личной короны!
– Её сделает какой-то знаменитый ювелир из Нидерланд…
–Знаменитый?  Из нижних земель? Не Жан ли Вермейен?
– На экскурсии говорили имя, но я не запомнила… Помню, что ему показали с десяток разных – и Карла Великого тоже! – с тем, чтоб превзойти!
– И он превзошёл?
– Да! В Российской империи – Шапка Мономаха, в Австрийской – корона Рудольфа II.
– Ладно. Я должен обдумать всё это… Да и вам… До полуночи, говоришь? Времени уже и не так, чтобы… Где хочешь закончить визит в мою столицу?
– На Старомесской площади.
– Я дам карету. И,– он усмехнулся, – придержу отряд Веласкеса.
– Он пусть полечится, – усмехнулась и я.  – А его  солдаты… Что у них такой командир – не их вина, а их лихо. 
И  напоследок он спросил:
– Почему ты выбралась сюда? Сюда, в мою Прагу? Ну, не верю я, что вас вытащил ко мне этот безухий!
– Потому что  Ваша Прага – это сказка! – заулыбалась я.
И император заулыбался тоже.