Всё не зря, если на потеху

Когда с тобой случается что-то по-настоящему тяжёлое, то это настолько остро кромсает нервы, что едва-едва хватает энергии, чтобы в публичных местах не начать бросаться на людей с первобытными воплями, а потом коматозить, лёжа опустошенным до изнеможения. Поэтому выразить эмоции словами получается много позже, когда уже убедил себя, что на всё забил. Но до сих пор мысли путаются в чувствах, а в воздухе витает сладковатый до жути запах разлагающихся бабочек внутри...
Обманывают не люди, обманывают иллюзии, в которые веришь, по глупому желанию видеть, если не весь мир, то хотя бы одного человека, особенным среди всех прочих. Потом оказывается, что особенность эта главным образом в том, как больно он может тебе сделать в итоге. Боль, как чёрный бриллиант, переливается холодным блеском отчаяния. Замыкаешься на ней и каждый день подливаешься масла в этот памятный огонь. Ждать нечего и менять нечего, потому что после того, как от тебя отказывается самый близкий, не спасает ничего кроме амнезии. Хочется разорваться надвое от противоположных желаний понять, простить и вернуть и понимания, что если человек может без тебя, хочет без тебя, то возврата нет. Ощущение, будто целишься из винтовки в зеркало. Вроде видишь цель, она близка и так просто поразить её, но эта цель - ты сам. Обманывают не люди, обманываем мы сами и всегда начинаем с себя. Кто научил этому?! Простоватые сказки, притворно правильные учителя или сама натура человека такова, что неспособна принять весь масштаб циничности и готова прятаться в лабиринтах собственного вымысла? Поэтому любимых невольно идеализируешь и становишься лучше стремясь соответствовать. Потом идёшь будто по дну русла пересохшей реки и уже не веришь, что она питала счастьем.
Когда с виноватым определился, то кидаешь себя в клетку осуждения и выкатываешь её в центр вместительного, но давящего своей беспристрастностью, судилища. А там, на возвышении, сижу я на покосившемся троне, презрительно рассматривая содержимое клетки. Ощущение, что в ней - брат-близнец, предавший ради другой. Смотришь ему в глаза и никак не можешь взять в толк, как кто-то мог стать ему ближе чем ты. А прощение кончилось, вообще всё, но не любовь. Поэтому палач неслышно подходит сзади и с лёгкой улыбкой втыкает отравленный клинок в затылок, но не близнецу, тебе и так же тихо удаляется. Но не больно, удивительно не больно, совсем. Это  конец пути, когда с болью свыкаешься настолько, что ассоциируешь себя с ней и естественность страданий становится очевидной. С улыбкой надеваю терновый венок, пританцовывая спускаюсь по мраморным ступенькам к клетке и выдавливаю узнику глаза. Теперь и он видит мою боль. Вот так, жалеть, в любом случае, поздно и некого...
Воздушная пушка выстреливает поток блестящих золотом и серебром конфетти, пол разом проваливается весь и с гулкими звуками уносится в недра неизвестности. Довольный Аид хлопает артритными руками, звонко притопывая набойками на копытах. Всё не зря, если на потеху.