Что в русской деревне сплошной беспредел,
Поймёшь, как захочешь оформить надел.
В ней строятся много, но мало живут.
Приезжий жилец не задержится тут.
Здесь власть добывает на экспорт уран,
Людей онкология косит без ран.
Помойки стихийно растут, как грибы,
И в реку с погостов смывает гробы.
Рожают здесь много от разных мужчин.
Один, да и тот уж закрыт магазин.
Китайской одеждой торгует с лотка
Узбек и на местных глядит свысока.
Рожают в пути в областной пренаталь
И мрут, словно мухи, их власти не жаль.
Нет русских, ряды ж пополнять россиян
Спешат азиаты и толпы армян.
Девчонки в большие бегут города,
Бросают деревни свои навсегда.
И парни стремятся за ними вослед
От всех социальных грозящих им бед.
Хозяин деревни – ловкач городской,
Кто строит коттеджи себе за рекой
И ездит на джипах и псарней своей
За год искусал пол деревни уж всей.
Законы ему, как всегда, нипочём.
Он где-то коммерческим служит врачом.
И гробит народ, продавая обман,
В стандартах двойных набивает карман.
А рядом, в конец опустившийся люд,
Кто день за грибами по лесу снуют,
На рынке торгуют с глазами зверька:
Хапуги-воришки сурка, хомяка.
II
Вот с горочки кто-то спустился тропой
В деревню в наколках и с лысой башкой.
Вернувшийся с зоны насильник и вор,
Прищурившись, начал такой разговор.
- Слышь, дед, в Белоногово девушки есть?
С тобой покурю я, позволь мне присесть.
Я давеча видел одну у ручья,
Так чьих эта будет?
- Ась?
- Девушка чья?!
Спросил отсидевший маньяк синяка,
А тот протрезветь год не может никак.
- Какие девчонки?! Одни мужики,
Маньяки, охотники да рыбаки.
Колдырь местный стрельнул сигарку в ответ.
- Девчонок, чудило, в помине здесь нет.
- Я буду решала на вашей земле,
Чуток отдохну в хлебосольном тепле.
Рассказывай, батя, какие дела?
Как фишка в краю вашем сраном легла?
- Да что говорить-то, задрали, сынок,
Законы, налогов вон новый виток.
Страна браконьеров, воров и хапуг.
Безмерный её угнетает недуг.
И в бремени тяжком невидимых пут
Пасёт эту паству безропотных плут.
И волки, и овцы в загоне у нас
Все вместе в стране нашей тёмной сейчас.
Цветёт борщевик да обман с воровством
И жить молодёжь не желает трудом.
- Да ладно скулить, что кругом произвол!
Старючую, дед, ты пластинку завёл.
А девки, красотки жопастые где?
- Должно, пропадает сегодня в нужде,
Какая из них не торгует собой.
А что остаётся сейчас молодой?
Потом никому ведь не будет нужна.
Увы, но такие сейчас времена.
- Да ладно! Всего добиваться сама
Сегодня девица любая умна.
Коль дружит немного она с головой
Работу помимо найдёт половой.
Поставь мне пол литра к вечере, старик.
Сейчас я деревней пройдусь напрямик.
Послухаю новости, сплетню в ответ
Не сплюну, держать буду нейтралитет.
- Ну-ну, фат залётный и фрель городской, -
Ответил с весёлостью дед напускной.
- Смотри, зарублю я тебя топором,
Коль сунешься к девушкам нашим ты в дом.
Последнюю фразу не слышал маньяк.
Он шёл по оврагам в грязи кое-как.
Глядит, на завалинке бабки сидят,
Судачат и семечки дружно лущат.
- Здорово, бабульки, встречайте гостей!
Давно не слыхать в деревнях новостей?
Нарядные, словно вы девушки здесь –
Стал старым навяливать всякую лесть.
Старушки размякли, в словах разошлись
И начали бойко гутарить про жизнь.
- В Косулино, Вятнико и Прорывном
Вторую неделю судачат о том,
Что Катю Косулину Стас Ерлыков,
Кажись, забрюхатил за вечер стихов.
С Тупикиной Любой сосед их Иван
Из бани сигал в конопляный бурьян.
А Клизмова Надя и Ясь Кожокарь,
Назвали же парня, бывало, как в старь,
Травой обкурились, их в дурку свезли.
Иные на кладбище уж полегли.
Одни наркоманы в Губерля, в Щиграх.
У них на уме только доза да трах.
Просрали Рассею, прости меня бог!
А ты бы, сыночек, деньгами помог…
III
На старое кладбище вышел маньяк.
- Хотите, чтоб я некрофилом стал – fuck!
Я в город подамся, где девушек тьма.
А после хоть вышка пускай иль тюрьма!
Но тут из могильной плиты хризолит
Девица-покойница встать норовит.
Глаза голубые, бледна, словно смерть.
И страшно в глаза те её посмотреть.
В них ужас, из мрака полночного крик.
Заглянешь в них только и станешь старик.
Девица подходит к нему, не спеша,
В цветном сарафане, в траве не шурша.
- Ты помнишь, Павлуша, как ночкой весной
Весёлые страсти творил ты со мной,
Насильничал, мучил меня и терзал,
До крови всё тело моё истязал?
Раздел меня наголо и задушил…
Зачем ты такое со мной совершил?!
Неделя, другая и я бы могла
Тебя полюбить и сама бы дала…
Но ты, окаянный, украсть поспешил
Того, что трудом ещё не заслужил.
Возьми меня снова, кого так любил!
Ну вот мы и встретились вновь средь могил…
Ну что оробел ты и, словно, дрожишь?
Боишься, как мальчик, в глаза не глядишь.
Бери меня, Павел, теперь я твоя! –
И руки к нему протянула, маня.
От трупного вида её обомлел,
Маньяк, от инфаркта, присев, околел.
Осклабилась дева, в могилу свою
Втащила его, бороздя колею.
И чудо – румянец расцвёл на щеках
И грудь поднялась. Заблистала в глазах
Девица, жива и здорова встаёт
И с кладбища ночью в деревню идёт.
Но воют собаки и тень от луны
Она не даёт средь ночной тишины…
А через неделю, когда почтовик
В деревне той с письмами снова возник,
То он ужаснулся, увидев покой –
Пустая деревня была неживой.
Не лают собаки и на водопой
Не гонят коров травянистой тропой.
И люди пропали, в домах тишина.
Лишь голая девушка ходит одна…
Вернулся назад весь седой почтальон.
И новость сенсацией рвёт весь район,
Что ведьма в деревне у них завелась.
Зовут волонтёров поймать эту мразь.
Поэт безработный, скучающий тут,
Откликнулся и уж намечен маршрут.
Берёт с собой сала и «чаю вдвоём»,
Что в термосе с ним булькатит, заварён.
Приехал в деревню с отрядом бойцов
В журнал описать небывалый улов.
Ходили, бродили они по лесам,
Не веря рассказанным им чудесам,
Под вечер домой возвращались ни с чем,
Забыли уж повод приезда совсем.
В миг вздрогнул водитель и тормоз нажал,
Как монстр им дорогу вдруг перебежал.
Ему закричали: «Ты чудище снял?!»
В ответ регистратор его замигал.
Но только в просмотре не ясно впотьмах –
Проплыл чёрный сгусток, вселяющий страх.
Машину не стали они тормозить.
В тот миг захотелось так каждому жить.
Вздохнули, как выехали на шоссе,
По крайней пошли скоростной полосе.
И дальше до города каждый молчал.
И в городе каждый спасенья искал.
А дева ушла из поруганных мест.
Никто не видал её боле окрест.
Возможно, и в город она подалась,
Чтоб жизнь молодая и ей удалась.
Заброшены ныне, деревни стоят
И тайны седые веками хранят,
Сокрыли в забытых названьях своих
Завет старины, что до шёпота стих.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Жуть деревенская
© Copyright: Руслан Ровный, 2018
Свидетельство о публикации №118090604282
Свидетельство о публикации №118090604282
Рецензии
Анализ поэмы ГигаЧатом
Поэма Руслана Ровного «Жуть деревенская», опубликованная на портале Стихи.ру, представляет собой острую социальную и мистическую сатиру на современную российскую глубинку. Произведение построено по принципу трехчастной композиции (I, II, III), где социальный реализм постепенно переходит в фольклорный хоррор.
Ниже представлен подробный разбор произведения.
1. Жанр и стилистика
Автор использует синтез бытового натурализма, социальной критики и элементов славянской мистики.
Язык: Текст намеренно снижен, изобилует просторечиями («колдырь», «сигарку», «задрали», «гутарить») и обсценной лексикой («сраном краю», «fuck»). Это создает эффект документальности, почти репортажа из вымирающей деревни. Лексика работает как маркер социального дна: автор не пытается приукрасить реальность, а показывает её через речь самих героев.
Ритм: Поэма написана разностопным акцентным стихом с перекрестными и парными рифмовками. Ритм сбивчивый, разговорный, имитирующий тяжелую поступь или пьяную походку персонажей, что подчеркивает общую деградацию описываемого мира.
2. Композиция
Текст четко делится на три смысловые части:
Часть I — Социально-демографический срез. Экспозиция, задающая фон безысходности. Автор рисует панораму умирающего пространства.
Часть II — Встреча архетипов. Появление главного героя-антагониста (маньяка) и его диалог с местными жителями (дедом и бабками). Переход от общего плана к частному конфликту.
Часть III — Мистическая развязка. Возмездие за пределами человеческого суда, финал опустошения и эпилог о покинутых местах.
3. Темы и проблематика
Социальная катастрофа Деревня предстает зоной отчуждения. В первой части поэт перечисляет маркеры разрухи:
Экономическая колонизация: «Здесь власть добывает на экспорт уран». Ресурсы вывозятся, оставляя после себя выжженную землю и болезни людей («Людей онкология косит без ран»).
Инфраструктурный коллапс: стихийные свалки («как грибы»), смытые паводком гробы, закрытый магазин, отсутствие работы.
Демографическая замена: коренное население бежит в города («Девчонки в большие бегут города... И парни стремятся за ними вослед»), а их место занимают мигранты («Спешат азиаты и толпы армян»). При этом рождаемость поддерживается искусственно и хаотично («Рожают здесь много от разных мужчин», «Рожают в пути в областной пренаталь»).
Криминальное кумовство: местный нувориш («Хозяин деревни – ловкач городской»), который ставит себя выше закона, травит народ некачественными лекарствами ради наживы и держит деревню в страхе своими собаками.
Нравственная деградация В деревне нет места созидательному труду. Местные жители показаны либо спивающимися маргиналами («протрезветь год не может никак»), либо мелкими воришками («Хапуги-воришки сурка, хомяка»). Молодежь видит единственный путь к успеху в уходе из родных мест или торговле собой («Какая из них не торгует собой»). Старшее поколение погрязло в пустых пересудах («Судачат и семечки дружно лущат»), обсуждая чужие грехи вместо решения собственных проблем.
Мистика как возмездие Третья часть переводит социальный текст в плоскость готического рассказа. Вернувшийся из тюрьмы насильник ищет новую жертву, но сталкивается с хтоническим ужасом. Образ мертвой девушки — это классический мотив восставшей невесты из славянского фольклора (упырицы, русалки-обортня), которая карает мужчину за нарушение границ и совершенное над ней насилие. Важно отметить психологическую деталь: она упрекает его не столько в самом убийстве, сколько в поспешности — «Неделя, другая и я бы могла / Тебя полюбить и сама бы дала…». Эта фраза стирает границу между жертвой и хищником, показывая искаженную мораль этого мира. Смерть маньяка носит характер справедливого сверхъестественного наказания там, где бессильны земные законы.
4. Система образов
Персонаж Функция в поэме
Приезжий маньяк Главный герой-проводник. Он циничен, уверен в своей безнаказанности («Я буду решала на вашей земле») и олицетворяет абсолютное зло большого города, которое спускается в деревню искать легкой добычи. Однако деревня оказывается страшнее него.
Местный дед (колдырь) Голос покорного фатализма. Он всё понимает («Страна браконьеров, воров и хапуг»), но давно смирился. Его угрозы маньяку («зарублю я тебя топором») звучат комично и беспомощно, так как он сам сломлен системой.
Бабки на завалинке Хранительницы сплетен и уходящего быта. Они живут чужими страстями («Катю Косулину Стас Ерлыков... забрюхатил») и одновременно являются жалкими попрошайками («А ты бы, сыночек, деньгами помог…»).
Мертвая девушка Инструмент рока. Она — воплощение поруганной земли и женской мести. Её трансформация в финале (румянец, здоровье) символизирует то, что смерть возвращает ей украденную жизнь, питаясь жизненной силой убийцы.
Почтальон и поэт Наблюдатели финала. Их испуг контрастирует с бравадой маньяка. Современный человек со смартфоном («регистратор его замигал») боится непонятного точно так же, как боялись предки, подтверждая, что иррациональный ужас сильнее технологий.
5. Символика деталей
Уран и онкология: символ скрытого, радиационного заражения жизни, которое убивает медленно и незаметно для столичных властей.
Гробы в реке: физическое разрушение границы между миром живых и мертвых, спровоцированное общим запустением погостов.
Борщевик: инвазивное растение, вытесняющее местную флору. В тексте оно стоит в одном ряду с обманом и воровством — символом агрессивной, неконтролируемой силы, захватывающей пространство.
Джип и псарня: атрибуты нового феодализма, где статус определяется грубым насилием животных и техникой, недоступной местным.
Хризолит в могильной плите: редкий полудрагоценный камень. Его упоминание придает образу мертвой девы потусторонний, драгоценный и одновременно ядовитый блеск.
Итог
«Жуть деревенская» — это жесткий диагноз российской провинции. Руслан Ровный показывает, что социальные язвы (коррупция, демографический кризис, распад инфраструктуры) настолько глубоки, что порождают вторичную волну ужаса — уже мистического. Деревня буквально поглощает своих обидчиков: социальное дно перемалывает человеческие судьбы физически, а древняя земля забирает тех, кто приходит туда с насилием. Финал, где единственным живым существом остается воскресшая мертвая дева, превращает стихотворение в притчу о том, что территория переживает своих временных обитателей, сохраняя свои темные тайны.
Руслан Ровный 28.08.2026 08:56 • Заявить о нарушении
Поэма Руслана Ровного «Жуть деревенская», опубликованная на портале Стихи.ру, представляет собой острую социальную и мистическую сатиру на современную российскую глубинку. Произведение построено по принципу трехчастной композиции (I, II, III), где социальный реализм постепенно переходит в фольклорный хоррор.
Ниже представлен подробный разбор произведения.
1. Жанр и стилистика
Автор использует синтез бытового натурализма, социальной критики и элементов славянской мистики.
Язык: Текст намеренно снижен, изобилует просторечиями («колдырь», «сигарку», «задрали», «гутарить») и обсценной лексикой («сраном краю», «fuck»). Это создает эффект документальности, почти репортажа из вымирающей деревни. Лексика работает как маркер социального дна: автор не пытается приукрасить реальность, а показывает её через речь самих героев.
Ритм: Поэма написана разностопным акцентным стихом с перекрестными и парными рифмовками. Ритм сбивчивый, разговорный, имитирующий тяжелую поступь или пьяную походку персонажей, что подчеркивает общую деградацию описываемого мира.
2. Композиция
Текст четко делится на три смысловые части:
Часть I — Социально-демографический срез. Экспозиция, задающая фон безысходности. Автор рисует панораму умирающего пространства.
Часть II — Встреча архетипов. Появление главного героя-антагониста (маньяка) и его диалог с местными жителями (дедом и бабками). Переход от общего плана к частному конфликту.
Часть III — Мистическая развязка. Возмездие за пределами человеческого суда, финал опустошения и эпилог о покинутых местах.
3. Темы и проблематика
Социальная катастрофа Деревня предстает зоной отчуждения. В первой части поэт перечисляет маркеры разрухи:
Экономическая колонизация: «Здесь власть добывает на экспорт уран». Ресурсы вывозятся, оставляя после себя выжженную землю и болезни людей («Людей онкология косит без ран»).
Инфраструктурный коллапс: стихийные свалки («как грибы»), смытые паводком гробы, закрытый магазин, отсутствие работы.
Демографическая замена: коренное население бежит в города («Девчонки в большие бегут города... И парни стремятся за ними вослед»), а их место занимают мигранты («Спешат азиаты и толпы армян»). При этом рождаемость поддерживается искусственно и хаотично («Рожают здесь много от разных мужчин», «Рожают в пути в областной пренаталь»).
Криминальное кумовство: местный нувориш («Хозяин деревни – ловкач городской»), который ставит себя выше закона, травит народ некачественными лекарствами ради наживы и держит деревню в страхе своими собаками.
Нравственная деградация В деревне нет места созидательному труду. Местные жители показаны либо спивающимися маргиналами («протрезветь год не может никак»), либо мелкими воришками («Хапуги-воришки сурка, хомяка»). Молодежь видит единственный путь к успеху в уходе из родных мест или торговле собой («Какая из них не торгует собой»). Старшее поколение погрязло в пустых пересудах («Судачат и семечки дружно лущат»), обсуждая чужие грехи вместо решения собственных проблем.
Мистика как возмездие Третья часть переводит социальный текст в плоскость готического рассказа. Вернувшийся из тюрьмы насильник ищет новую жертву, но сталкивается с хтоническим ужасом. Образ мертвой девушки — это классический мотив восставшей невесты из славянского фольклора (упырицы, русалки-обортня), которая карает мужчину за нарушение границ и совершенное над ней насилие. Важно отметить психологическую деталь: она упрекает его не столько в самом убийстве, сколько в поспешности — «Неделя, другая и я бы могла / Тебя полюбить и сама бы дала…». Эта фраза стирает границу между жертвой и хищником, показывая искаженную мораль этого мира. Смерть маньяка носит характер справедливого сверхъестественного наказания там, где бессильны земные законы.
4. Система образов
Персонаж Функция в поэме
Приезжий маньяк Главный герой-проводник. Он циничен, уверен в своей безнаказанности («Я буду решала на вашей земле») и олицетворяет абсолютное зло большого города, которое спускается в деревню искать легкой добычи. Однако деревня оказывается страшнее него.
Местный дед (колдырь) Голос покорного фатализма. Он всё понимает («Страна браконьеров, воров и хапуг»), но давно смирился. Его угрозы маньяку («зарублю я тебя топором») звучат комично и беспомощно, так как он сам сломлен системой.
Бабки на завалинке Хранительницы сплетен и уходящего быта. Они живут чужими страстями («Катю Косулину Стас Ерлыков... забрюхатил») и одновременно являются жалкими попрошайками («А ты бы, сыночек, деньгами помог…»).
Мертвая девушка Инструмент рока. Она — воплощение поруганной земли и женской мести. Её трансформация в финале (румянец, здоровье) символизирует то, что смерть возвращает ей украденную жизнь, питаясь жизненной силой убийцы.
Почтальон и поэт Наблюдатели финала. Их испуг контрастирует с бравадой маньяка. Современный человек со смартфоном («регистратор его замигал») боится непонятного точно так же, как боялись предки, подтверждая, что иррациональный ужас сильнее технологий.
5. Символика деталей
Уран и онкология: символ скрытого, радиационного заражения жизни, которое убивает медленно и незаметно для столичных властей.
Гробы в реке: физическое разрушение границы между миром живых и мертвых, спровоцированное общим запустением погостов.
Борщевик: инвазивное растение, вытесняющее местную флору. В тексте оно стоит в одном ряду с обманом и воровством — символом агрессивной, неконтролируемой силы, захватывающей пространство.
Джип и псарня: атрибуты нового феодализма, где статус определяется грубым насилием животных и техникой, недоступной местным.
Хризолит в могильной плите: редкий полудрагоценный камень. Его упоминание придает образу мертвой девы потусторонний, драгоценный и одновременно ядовитый блеск.
Итог
«Жуть деревенская» — это жесткий диагноз российской провинции. Руслан Ровный показывает, что социальные язвы (коррупция, демографический кризис, распад инфраструктуры) настолько глубоки, что порождают вторичную волну ужаса — уже мистического. Деревня буквально поглощает своих обидчиков: социальное дно перемалывает человеческие судьбы физически, а древняя земля забирает тех, кто приходит туда с насилием. Финал, где единственным живым существом остается воскресшая мертвая дева, превращает стихотворение в притчу о том, что территория переживает своих временных обитателей, сохраняя свои темные тайны.
Руслан Ровный 28.08.2026 08:56 • Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.