13иДжульетта

 

– Проведи! – потребовала у дьявола я.
– Лёгко! – он отложил, наконец, своего недогрызенного налима, одним глотком выдул  оставшиеся полкружки пива и встал: – Идём!
Мы вышли, Мефистофель прикрыл за нами тяжёлую дверь, вставил кованый ключ в замочную скважину, с натугой  его провернул.
– Но… «Весь двор»! – у него как-то дёрнулись  плечи. – Мастер,  тебе помочь  чуток придётся…
– Как?
– Ну, ты спросила! Моё дело вкусненькое с ветки подсунуть, а развешивать яблоки да яблони расставлять мы не обучены.
– Но я не понимаю!
–  Как будто тебе это обязательно! – и гнусно ухмыльнулся: – Да и если б только тебе!
Девчонки из античности заулыбались, а на лице девчонки из эпохи религиозных войн начало появляться понимание, проявляться ужас. Её пальцы  потянулись ко лбу… Только этого нам не хватало! Сафо со мной согласилась. Девчонка не успела перекреститься…
– Тебе это было надо? – упела прошипеть я, пока Сафо целовала Катержину, пока у той расслаблялось тело, опускались руки, пока всякие мыслительные процессы у неё приостанавливались.
Он, кажется, протрезветь успел ещё раньше:
– Нет, – тихо ответил Мефистофель мне.
Дождался, чтоб губы женщины освободили губы девчонки, отвернулся и поспешил на выход из из нашего небольшого коридорчика.

Густав говорил, что от их костюмерной до сцены идти пять минут, но Мефистофель свернул не туда. Катержина пыталась на развилке что-то пискнуть, но Сафо лишь улыбнулась, и та, видно, на всё махнула рукой: какая разница, куда влечёт тебя любимица Афродиты? Неказистая отмычка помогла нашему проводнику в десяток скунд справиться с  очередным несложным замком, и мы вошли  в небольшую комнатёнку. И он обратился к Катержине:
– Ты же умненькая девочка? – у  неё опять рука потянулась ко лбу… и опустилась.  – Вот и славненько.  В том, что ты сейчас увидешь – вроде бы ничего страшного, но это тоже – смерть.  Сама – не лезь! И никому! Лучше просто забудь! Поняла?
Девочка оглянулась на женщину, но… Мы  уйдём, а ей тут жить. Сафо промолчала.
– Поняла? – проозвучало по второму разу.
Девочка кивнула.
– Славненько, – повторился Мефистофель и открыл   дверь в сеть потайных переходов. – За мной, гуськом. И след в след!
И опять – дёргающийся свет свечи, запах пыли и аура нереальности… Словно из ловушек здесь не отравленные западни, а провалы в  поднимающиеся могильники, и в охране не обученные псы, а голем раби Бен Бецалеля…
 Девчонки жались друг к дружке, Катержина – к Сафо, а сама Сафо лишь улыбалась:  она всматривалась в мельтешение теней, она вслушивалась в шорохи шагов, она  словно пробовала на вкус термин из будущего – «готика», и он ей нравился!
А Вергилию  нет. Ну, ещё бы… Его-то мастер… Куда уж нам…
Ещё одна комнаткасо стульчиками – камера скорее или тамбур… Мефистофель подошёл к дверце в   стенке, сдвинул  заглушку глазка, заглянул, ухмыльнулся:
– Ну, вот… А то «как-как»?  Добро пожаловать на представление! Рассаживайтесь.
И он открыл проход в ложу. Она была пуста.

 

Зал большим не был – малая сцена Малого театра, которая  на Ордынке, чуть ли не в половину  больше… И выше. И здесь не наличествовал  ни первый со вторым  ярусом, ни балкон, ни даже  амфитеатр –  лишь ложи бенуара и бельэтажа полуовалом охватывали пространство перед сценой. И они были не балкончиками – комнатками.  И в партере не выстраивались  ряды кресел – каждое стояло отдельно… Да, ведь разбивку на ряды и места придумает Декарт – это станет  чуть ли первым практическим применением его декартовых кооординат!  Но он по тутошним  временам  ещё только-только родился.
В нашей ложе полумрак почти скрывал нас от остальных,  в других горели свечи… Было немного  душно и чуть пахло… В голове словно прошептало, я словно прошептала сама:

                …И в памяти чёрной, пошарив, найдешь
                До самого локтя перчатки,
                И ночь Петербурга. И в сумраке лож
                Тот запах и душный и сладкий…

Вдруг остро пожалела, что не выбрала платье какой-нибудь шекспировской принцессы… Да ладно – перчаток «до самого локтя» они ещё не придумали тоже! У тех,  которые сидели в партере и в  ложах,  рукава прикрывали руки, накидки – волосы, кисеи – пуританское декольте… Хотя им же ещё и  до пуритан-то – почти половина столетия!
А вон тот – император… Невысокий, тостый, некрасивый. Сифилитик несчастный… Хмыкнула, перевела взгляд на сцену. Она была  закрыта тяжёлым занавесом , перед которым  –толпа мальчишек. И мальчик Меркуцио   прямо перед нами придумывал  королеву Маб, которая…

                …в упряжке из мельчайших мошек
                Катается у спящих по носам.
                Из лапок паука в колесах спицы,
                Каретный верх – из крыльев саранчи.
                Постромки – из тончайшей паутины,
                А хомуты – из капелек росы.
                А хлыст... на кость сверчка накручен он из пены…


Но мальчик Ромео не слышит  его, он вслушивается в себя и слышит другую слепую старуху:

                Предчувствует душа моя,
                Что волей звезд, туманных и далеких,
                Началом несказанных бедствий будет
                Ночное это празднество. 
                … Но тот, кто держит руль моей судьбы,
                Уж поднял парус.
 
Они убегают.
Арлекин в пёстром трико вприпрыжку  бежит следом и раскрывает сцену, оттягивая  занавес . А там…
Вот они – наряды с нашей  стойки! Бал у Капулетти…
Я отвела глаза от сцены. Успела увидеть, как чуть поморщился  в своём кресле Вергилий, чуть качнула головой Сафо. Они переглянулись… Что гении  античности отметили у гения Возрождения? Неловкую фразу? Сбой размера? Лесбосионки не заметили ничего –  они коленями прижались к ограждению ложи,   они почти перегнулись через его балкончик – они все были там,  на сцене, где… Где девчонка, уже стоя на совсем  игрушечном  балкочике,  рассуждает:

                …Роза пахнет розой,
                Хоть розой назови ее, хоть нет…

Я повернулась к чешской девчонке и одними губами сартикулировала:
– Анна?
– Да!
Она была хороша. Лёгонькая, светлая, прозрачная – как берёзовая  листва на майских деревцах. И девственная  – как первая майская гроза. И в ливень  солнечная!  Вокруг неё ярилось, пыжилось, надувалось важностью средневековье, а она… А они…  Они – жили! Словно в других временах, словно сами – из других времён… Вдруг подумалось: им бы в 1968 год и в хиппи… И в самодельную хижину на берегу океана…
В антракте Мефистофель увёл нас из ложи в тот тесный предбанник, и я попросила его:
– Проведи в гримерную? К Анне?
– Не хочу, – сразу отказалась Сафо.
И тут же, соглашаясь с ней, закивали  её подруги. И даже Вергилий поморщился:
– Сбивать впечатление?
Но я опять попросилась:
– Проведи, а?
Он проводил. Нет, в гримёрную мы не вошли – просто в тёмной комнатке постояли за зеркалом, перед которым сидела, в которое гляделась, она.
Да, красивая… Нет, не юная… Дело шло  к тридцати… Вспомнила, отец рассказывал, как он  смотрел «Отелло» с Ольгой Яковлевой, как после спектакля не поверил подруге, которая буркнула: «Да ей уже за сорок!» В 78-ом году Яковлевой сорока ещё не было, но Дездемоне в спектакле не было и двадцати, а она… Вот она ведёт умные разговоры с Яго и видит – входит муж. И она вскакивает и несётся, через всю сцену несётся к нему, взлетает  ему на руки, целуется с ним, а потом блаженно откидывается, блаженно расслабляется в любимых руках и висит на них так, что грудь-голова-руки-волосы почти параллельны бёдрам-ногам…
Нет, я не сбила себе настроение, во втором действии я по-прежнему видела влюблённую девчонку, а не красивую актрису.
– Ну, зачем они нужны – ваши «антракты»?! – возмутилась перед последним  действием Сафо.
– Чтоб поменять декорации в основном, – пожала плечами я. – И чтоб дать передохнуть актёрам… И чтоб дать поболтать зрителям. Ведь это, – я махнула рукой в сторону прохода в нашу ложу, – не только зрелище, но  и светское действо.
– Варвары…
Я улыбнулась, а Катержина…Чем дальше, тем больше накапливалось искорок понимания в её глазах – наливалось просверков ужаса. Тёмная Московия? Они?! Обзывающие «варварским» имперский театр?!
Нет, театр не был варварским – варварами были все эти «императоры», «придворные», «папы», «Кальвины»… А театр – это Высокое Возрождение!
…все эти Монтекки с Капулетями, Меркуцио с Тибальдами, францисканские монахи, веронские граждане…
И только Ромео и Джульетта… Как потом – Гамлет… Как потом Дездемона… Просто нормальные люди среди всего этого зверья… Как русский Серебряный век, как русские поэты, как европеянки нежные  в 17-ом году вдруг оказавшиеся среди зверья, как вдруг среди зверья в 91-ом оказались мы.


                Показать бы тебе, насмешнице
                И любимице всех друзей,
                Царскосельской веселой грешнице,
                Что случится…

                …Сами участники чумного пира…

                ... Лучше сегодня голубку Джульетту
                С пеньем и факелом в гроб провожать…
                …Только не эту, не эту, не эту…

 
Показать бы тебе… Показать бы тебе отличнице и недотроге вторую дюжину твоих клиентов… Тогда Лола психанула на себя: «С чего это мне  вечно  её беречь?!» И немного перестаралась, перегнула палку. Но я выжила, я их вытерпела, они даже остались довольны.

Пенье, факелы… И замученный за три действия Арлекин с натугой закрывает тяжёлый занавес.
Аплодисменты в зале, слёзы рядом со мной… И занавес, занавес, занавес….