Перед оракулами

Малеван богами висит небосклон,
Стекая каскадом на стенах
В пустую обитель впустившего сон
Вакантного номера в Дельфах.

А вот и приезжий: смешной узелок
Избит об дороги ухабы,
Глазниц посиневший до жути белок,-
От пыли? Сердечной ли раны?

Бросает поклажу, глядит безучастно,
В окне обнаружив наружу,
И хоть не боится, что дико, опасно,
Но все ж не выходит он в стужу.

А мысль все дерзится покинуть покой,
Туда, где скала в неба море
Заходит на вечный бесплатный постой,
Известно где счастье и горе.

Но ночь. И не видно ни зги, ни души,
Лишь душу. Хоть там и темнее,-
Сомненье пожрало там света лучи
И горькое семя всё сеет.

Быть может то вестник великой войны?
Великой войны иль бесславного мира?
Быть может виной всему странные сны?
Иль это последствия знатного пира?

Иль это тяжёлая поступь раздумий
По трактам чужих инородных касаний
Оплота безмерных безлестных безумий,
Объекта мучительно сладких страданий,

Субъекта-творца упоительных мифов
О силе любви и о стойкости тканей,
О поле густом, где нет пищи для грифов,
О солнце, о небе, чреде мирозданий,

Бесстройности лжи, но и вечности ада,
Но миф - это миф. И достаточно взгляда,
Отмытого от сладострастия яда, -
И адовой ложью убита отрада,

Отряды стервятников жрут под луною
Телесы небес, пораженных стрелою
Солнца лучей, и ночейною мглою
Любовь покрывают порочной канвою.


И так до утра колыхали ветра
Душу несчастного, душу больную,
Не к цели ли или причине, сперва
Взяв скарб свой, он двинулся? - В область другую.

Был в сотый и в тысячный раз удивлен,
Видавший в свой век номер в Дельфах немало,
Тем, как человек, что судьбой угнетен,
Все выходы вдруг отвергает упрямо.