***

Мою перевернутую память внезапно полоснул яркий свет, настолько острый и колящий, что я очнулся вдвойне быстрее, чем в любое другое солнечное утро.
Вот только оказался не в своем логове одинокого матерого волка, а в искусственно успокаивающей комнате, которая вдавливала тяжелое дыхание обратно в слабую грудь, вдавливала едким запахом хлорки и потливого страха. Смутные возвышающиеся фигуры суетились надо мной, будто бы крикливая стая чаек, завидев желанную рыбу.

Очертания больничной Палаты, видавшей на своем веку слишком многое, чтобы изменять своим въевшимся запахам, своей чистоте и вылизанности, своим покладистым нравам, вкусам и привычкам.
Очертания Жизни, сползающей естественно и плавно, с крохами расколотого кафеля.
Очертания Смерти, дымящейся у железных ножек скрипящих коек и обвивающей белоснежные туфли врачей и медсестер.

Размытые кусочки мозаики изображения постепенно слились воедино, дав возможность так само собрать разбредающиеся мысли.
Слегка повернув голову вправо, я увидел койку, на которой в непроходимой толще проводов и трубочек лежала девушка, с тонкими миловидными чертами прозрачного лица, с ветвистыми синеватыми руками, хрупкая, истощенная, плененная собственной болезнью и добродушной видимостью помощи Палаты.
Рядом с ее Прокрустовым ложем стояла еще одна койка, нездорово прогнувшаяся под грузной телесистой фигурой, тяжело вздымающейся, но немощной и жалкой, как и всякий пленник этого Центра спасения. Черты юного лица жаром взвились в моей голове чем – то совсем знакомым, чем - то домашним, мучным и свежим. Вот только я точно не знал эту девушку.
Легкий туман курился над одной и над другой пленницами, набирая силу и густоту, приобретая переменные очертания природы, животных, и даже людей… Он жалил дразнящие стены, восхвалял свободную Жизнь, и наконец - то вылился в две прекрасные розоватые субстанции, кисейные, но вполне себе стоящие на медленно тающих двух.
Вольные Души.

Две птицы, стремящиеся преодолеть прутья больного тела, изящного и хрупкого, или же тучного и пышного. Но такого зависимого, подчиненного общим законам, не всегда справедливым, честным или верным самим себе.
Равные. Красивые. Сильные. Цветущие.

Мы есть то, что внутри нас. То единственное, что способно вырваться из Кодекса Жизни без выписки штрафа или уголовной ответственности. То всегда прекрасное, вечно легкое и невесомое, гармоничное и противоречивое в одно мгновение.
Я не видел себя, но ясно чувствовал. Как я выгляжу? Где мое лицо, а где тело? Я видел оболочку птиц, но чем же были эти противоположные оболочки в сравнении с кисейной энергией, входящей в меня осознанием собственной скованности, собственной чуждости?
Больной или здоровый, грузный или сухощавый, все на равных правах, в раздольных полях мира… Дарованная Смерть подстригает траву одинаково, она страшно ценит порядок и симметрию. В некоторых верованиях и по сей день считается, что эта Жизнь является лишь переходным этапом бытия, что все страдания и мытарства, которые мы проходим на протяжении нее, очищают и закаляют, подготавливая  к настоящей будущей...
Никто не спорит, что внешний облик чрезвычайно важен, и кто бы что не говорил, но прикоснуться ко внешне чарующей птице хочется намного больше, чем к простой и невзрачной. Такова человеческая природа, ни сбежишь, ни избежишь. Смерть равняет, а вот Жизнь, к сожалению, создает резонанс, строит заоблачные своды контрастов и противоречий. Другое дело - в каждой части из пары противоречий уметь находить особенную красоту, элемент, дающий собственный нектар, оплодотворяющий бездетное сердце. Будь – то ветвистые руки или налитое приторным соком лицо.
Так уж получилось, что воронка дней чаще заворачивается в неприятное и пугающее, чем в привлекательное и желанное. И нужно иметь ценнейший дар или же прилагать невероятные усилия, чтобы в отталкивающем, пусть только на первый взгляд, разглядеть маленькое чудо, изюминку, искру волшебства и живящей благодати.

Птица пышная, однако с самыми любящими и искренними глазами, бегущим детством, притаившимся в их седом овраге.

Птица сухопарая, зато с мягкими, завораживающими движениями и грациозной походкой.

Птица обыкновенная, но лишь до той поры, пока не запоет свой утренний романс, вдохновляющий на великие дела, вселяющий нескончаемую Веру во все и вся.

Птица редкая, порой странная и непонятная, зато своим поведением доказывающая исключительную преданность…

Это поразительное видение так взбудоражило меня, что я непроизвольно ахнул. Две Души мигом рассеялись в больничной удушливости, а я крепко закрыл глаза и долго лежал, не ворушась и приглушенно дыша, под тихий цокот пульсирующей крови.
Пораженный, сонный, уходящий, рассеивающийся, тающий…
Я по – прежнему не видел себя.
И уже не видел ни девушек, ни коек.
Одно я знал точно: я прощен собой, и я – прекрасен.

По фосфорическим плечам скользила тончайшая кисея, капающая на пол розовым молоком.

По.