Красное пламя тюльпана

КРАСНОЕ ПЛАМЯ ТЮЛЬПАНА
Агай мен бала
Весенняя поросль пестрела красными пятнами раскрывшихся тюльпанов. Цветы колыхались под ленивым теплым ветерком. Вдруг трава и цветы закачались сильнее. Тень промелькнула и скрылась. Жасыбай снял с плеча лук и прицелился. Тихо покачивались тюльпаны. Их колыхание перемещалось в сторону з зарослей табылги. Кусты зашевелились, и оттуда вывалился байгуш в обтрепанном чапане. Голова его была повязана грязным орамалом, руками он запихивал тастаган в торсык.
– Уа, славный жигит, рад приветствовать тебя! Мы земляки,
– Кто ты, какого рода, что тут делаешь? – сурово спросил байгуша Жасыбай.
– Я орманшы Кузеубай., из Кок-шилика, внук Тойганбая Прячусь от разорителей нашего аула.
– Значит, калмаки дошли до Егиндыбулакской гряды… – Жасыбай присел на валун и указал камчой байгушу на место рядом с собой. – Есть, наверное, хочешь? На одном айране далеко не уедешь.
Жасыбай раскрыл коржун, вынул свою кесе, нехитрую походную еду воина – курт, пластинки вяленой конины; откупорил бурдючок с ключевой водой. Байгуш развел костерок меж камней. налил него воды, всыпал ягоды и тасшоп.
– Так ты совсем один остался? – спросил Жасыбай. Оба стали разжевывать сушеное мясо и запивать душистым отваром.
– Так, батыр. Мужчин и мальчиков, стариков и старух перебили, девочек, девушек и женщин угнали с собой. Я шел с жайлау, увидел уже пепелища и мертвецов. Как смог, собрал все тела и захоронил в расщелине. Два дня камни собирал и забрасывал общую могилу.
– Скот разбежался?
– Я согнал всех в одно стадо и направил на Жамбак.
– У всех животных одно тавро в виде ветки… – сказал с улыбкой Жасыбай. – Такой вожак у твоего стада… Бежит и ржет, зовет за собой,.
– А, это айгыр, любимец моего деда, нашего скота верный сторож.
— Так ты из рода кокшиликских колдунов, Куда ж ты теперь?
– Хочу пробраться в Акшиманские коныртасы. Говорят, там собралось ополчение. Скот по кругу пошел, а я через перевал, перехвачу стадо на Сабындыколе и погоню к Акшиману.
– Не торопись. Был здесь батыр Олжабай, завтра на берегу Шоинкола состоится наш тойгын. Здесь оборону против калмаков поставим. Ты можешь пригодиться. Не забыл дедову науку?
– Все помню и умею, батыр.
– Так оставайся, Кузеубай, здесь будешь более полезен. И здесь нам хватит дела, надо нам не пустить калмаков дальше перевала, не дать им соединиться.
– Хорошо, агай, останусь.
– Вот и хорошо. Встречай свой скот и перегони его на Шоинколь к ущелью Кара Булак. Знаешь это место?
– Я там родился во время перекочевки. Там зарыта моя пуповина.
–. Я пошлю к тебе людей с тремя юртами.
– Жарайды, а;ай, – сказал паренек и исчез так быстро, что только шелест травы ненадолго повис в тишине.
Батыр усмехнулся, поднялся с камня, вскочил в седло и, понукая коня, поскакал в свою ставку, разбитую у подножия горы Акбет, на краю долины, которую издавна предки называли Баянаула – Краем Благодати и Изобилия.
Скорбь внука шырыкшы
Кузеубай, внук и сын потомственных шырыкшы – хранителей священных мест Касиетти Орны – тем временем поспешил на Балык-Сай. Он шел привычным быстрым шагом чабана, не выходя на открытые места, огибая скалы и холмы по тропам между ними.
До места встречи со своим стадом он добрался почти на закате и уже издали услышал приветственное ржание своего айгыра. Набежали и собаки — две тазы, три алабая, один полукровка ит-каскыр — помесь алабая с волком. Каждому досталось по ласковому шлепку.
Встав на большую скалу, Кузеубай оглядел свое разношерстное стадо и горестно вздохнул – все достояние аула кокшиликских орманшы разбрелось около ручья. Два десятка коров с семью телятами, три десятка овец с ягнятами, восемнадцать коз, да главное богатство - косяк из шестидесяти лошадей, жеребчики, матки, стригунки.
Сойдя со скалы, Кузеубай еще нашел силы и подоил коров в бурдюки, которые дал ему батыр, потом поймал ягненка, разделал его, зажарил на костре и плотно поужинал. Потому что знал – с утра ждали его большие труды: встретить сородичей Жасыбая, потом вместе с ними начать заготовку мяса.
Плоское подножие скалы, на котором Кузеубай устроился на ночлег, было теплым – солнце нагрело его за день. Закрыв глаза, он вспоминал аул, деда. Слезы комком подступили к горлу – в свои неполные шестнадцать лет он остался круглым сиротой. Что жалеть скот? Скоро сражение, мясо пойдет сарбазам на еду, а коней оседлают лучшие аскеры Жасыбая.
И он, Кузеубай, в меру своих сил поможет батыру и его отряду, отомстит калмакам за гибель аула. Сон постепенно одолел юношу, и он заснул с мокрым от невольных слез лицом.
Проснулся он как от удара камчой. Вскочил, протер глаза и настороженно огляделся. Кроме скота, рассыпавшегося по большой лужайке и его самого — ни одной души. Но Кузеубай был готов поклясться стрелой батыра Жасыбая, которая никогда не пролетала мимо цели: кто-то пришел сюда и осматривается зорко и неотрывно.
Парнишка быстро метнулся в сторону и юркнул за скалу, у подножия которой заночевал вчера.
Из развесистых зарослей карагача над ручьем танцующей походкой крадущегося воина вышел калмык в легком боевом снаряжении. «Мерген-одиночка», - догадался Кузеубай. Калмык уселся на валун, снял свои зеленые сапоги из козьей шагрени. Тяжелый смрад от пропотевших ног пополз по ложбинке.
Оглядевшись, мальчик отыскал взглядом подъем на скалу, что возвышалась как раз над мергеном. На ее лысом каменном лбу лежала большая плита с округлыми краями Пробраться на вершинку было парой пустяков. Кузеубай прихватил свой толстый дорожный посох-таяк и ловко проскользнул наверх.
Мерген растопырил свои вонючие лапы, подставляя их солнцу. Снятую обувь он навесил на ветки низкорослой сосенки. Кузеубай узнал любимые сапоги деда Тойганбая. Его убийца взял их себе.
Мальчик укрепился на скале, подсунул таяк под гранитную плиту и стал полегоньку спихивать ее вниз. Делая передышки, он раз за разом подложил под нее мелкие камни и затолкал их поглубже в щель. Край плиты приподнялся, она, наконец, поддалась и с тихим шуршанием свалилась прямо на голову калмыка.
Мерген затих сразу. Кузеубай спустился к нему, снял с мертвеца доспехи и обшарил всю одежду. Так и есть – вот серебряное ожерелье-моншак матери, вот сердоликовые безделушки сестренок. Вот душпан-вражина, даже игрушечной камчой не побрезговал. Ее сделал дед Тойганбай для пятилетнего внука.
Нет больше у Кузеубая самого младшего братишки… Никого нет, даже дальней родни. Ком горечи катался в горле подростка, пока он собирал вещи своих погибших родичей. Каргысты калмактар – проклятые калмыки! Ничего, наши батыры Олжабай и Жасыбай, наши сарбазы отомстят за всех и за всё.
В походной суме мергена юный пастух-бахсы обнаружил уздечку, богато разукрашенную серебряной чеканкой и зелеными прозрачными самоцветами. Она принадлежала главе аула, в который приняли семью Кузеубая. Эта вещь была кстати. Теперь она принадлежала ему. Кузеубай сложил собранное в свой дорожный калта и спрятал в широкий пояс. Уздечку навесил на согнутую в локте руку.
Будет тойгын батыров
Надо было собрать скот и перегнать к озеру Шоинкол. Там есть укромное ущельице среди скал, есть небольшой водопад-саркырама Кара Булак. Там разношерстное стадо перестоит перед тем, как стать горой мяса и грудой шкур.
Мальчик условным сигналом позвал своего айгыра. Конь отозвался звонким ржанием и прибежал к молодому хозяину, развевая хвостом, как знаменем-жолау. Кузеубай взнуздал коня жуген-уздечкой, снятой с пояса калмыка, нахлобучил на айгыра свой чапан, уселся, взялся за повод и повернул коня в обход горы над Сабындыколем. Наевшийся и отдохнувший скот бодро затрусил за вожаком. Собаки бежали сзади и подгоняли отставших или отбившихся.
На переход к Кара Булаку ушло часа три. Это Кузеубай привычно определил по теням сосен и бликам солнечного света на озерной воде. Подсказывали ему свой счет времени и цветы на склонах и в лощинах.
Их было много, они повсюду пестрели в высокой густой траве. Но взгляд юного аткумара искал огоньки лепестков кызгалдака — красного тюльпана. Это был цветок, который Кузеубай увидел в первый раз в жизни. В день своего семилетия он, как учил его дед, вышел утром из юрты, чтобы увидеть цветок, птицу и животное, которые станут на всю жизнь его хранителями.
И он увидел их – синицу-шымшык, жеребца-айгыра и тюльпан-кызгалдак. С тех пор бабушка и мать украшали его одежду орнаментами желтого, синего, светло-коричневого и красного цвета. А узоры напоминали своими очертаниями пичугу, коня и цветок.
Иногда попадались целые островки тюльпанов. Бутоны колыхались от порывов горного ветерка и все больше напоминали пламя. Их багрянец озарял душу Кузеубая целительным светом, и сердце парнишки, превращалось в один большой тюльпан — символ решимости и готовности к подвигу.
Вон и гора Акбет, во всей своей красе. Айгыр заплясал под Кузеубаем, всхрапнул. Он учуял других лошадей и призывно заржал. Издалека ему ответили несколько скакунов. Они бы рады прискакать на зов, поиграть и порезвиться, а то и подраться. Но их держала прочная коновязь-атказыкю
Стадо сбилось в кучу, согнанное собаками. Сами псы расселись вокруг скота, ожидая команды хозяина. Уговаривая жеребца, Кузеубай поглаживал и похлопывал шею, ласково трепал гриву. Айгыр успокоился только после того, как парнишка пообещал, что отпустит его сюда, как только все доберутся до Кара Булака. Даром что конь, а понимание не хуже, чем у человека…
Жеребец мотнул головой, будто выражал свое согласие и сам повернул к темному проходу между лесистых скал, который вел от долины Баян Аулы к Шоинколу.. Он понесся с такой скоростью, что собаки залаяли, словно просили замедлить бег. Но конь проржал что-то отрывисто-повелительное, и вся живность покорно зарысила следом.
По проходу животные промчались, как подгоняемые невидимой силой. Выскочив к открывшемуся впереди водному зеркалу Шоинкола, они перешли на шаг и направились к воде. Но жеребец снова им что-то приказал, и скотина послушно побрела вправо и вошла в ущельице Кара Булака.
Здесь все припали к холодной прозрачной воде, а потом разбрелись и улеглись, притулившись к камням. Кузеубай спешился, снял уздечку с айгыра. Тот, осмотрев все, убедился, что все в порядке, потом махнул головой, как бы кивая хозяину «Пока!» и ускакал.
А Кузеубай поймал двух овец, заколол их. разделал тушки и положил мясо в казан. Когда он закончил варить баранину, солнце склонилось к закату. Цветок кунбагар уже опускал свою круглую плоскую головку, обрамленную рядами желтых лепестков. Вот-вот должны были появиться люди Жасыбая с юртами и инструментами для забоя скота.
Кузеубай пошел в рощицу поискать вкусной дикорослой зелени. Дед не смог научить его разбирать знаки на бумаге, но зато успел сделать шоп-билгиш — травознаем.
Собаки разлеглись, перекрывая вход в ущелье, и за Кузеубаем увязался только полукровка ит-каскыр. Смышленый пес не носился, не лаял, и даже не скулил – сказывалась примесь волчьей крови. Он принюхивался к растениям и легким ворчанием давал понять хозяину, что нашел кое-что стоящее.
Вдруг ит-каскыр зарычал и напрягся, как перед прыжком.
– Мында кым бар? Кто здесь? – испугался было Кузеубай.
Под плитой, нависшей козырьком, зашевелились заросли молодых берёз-аккайынов. За густой листвой оказалось большое углубление – коныртас. Из пещеры наружу сквозь тонкие стволы продрался человек неказахской внешности.
– Корку кажетсэз, жигит. Не надо бояться, паренек. Я не причиню тебе вреда.
– Что вы тут делаете, а;ай?
– Я пришел издалека, от озера Зайсан и заночевал здесь. Мне нужно поговорить с кем-нибудь из батыров. Есть очень важный хабар о калмыках.
– Батыры будут здесь завтра. Мне нужно приготовить для всех много еды.
– Я тебе помогу.
Утро в горах
Ночь перед прибытием батыров и сардаров Кузеубай и Жакуп (так назвал себя гость озерной долины) скоротали в гроте, прикрытом порослью молодых деревьев. Мальчику не спалось, и Жакуп рассказывал ему о том, что делается к востоку от озера.
С удивлением Кузеубай слушал орыса-барлаушы. Разведчик говорил о приходе людей с севера, которые двигались вдоль реки Ертис на лошадях, по реке на лодках и связанных бревнах. Эти люди строили деревянные и саманные дома, огораживали их. Если понадобится, они смогут стрелять сквозь дыры в оградах. У пришельцев есть ружья и пушки-зембиреки, есть бросательные шары из шоин-чугуна, набитые порохом.
– Вот бы и нашим сарбазам такое! – несколько раз с восхищением отзывался подросток на неторопливое повествование умудрённого бородача. – Им легче было бы воевать с калмыками. А орысы с ними воюют?
– Нет, Джунгары на русских нападают, уводят в плен. Русские защищаются и тоже пленных берут.
– А наши, казахи, тоже в плен попадают?
–Тоже, но потом их всегда выменивают на своих, еще и подарки даем.
– А калмыков тоже выменивают?
– Нет, их стараются христианами сделать и отправить по крепостям. Тогда они перестают воевать.
Рассвет в горах, как всегда, наступил неожиданно. Только-только было темно – и вдруг над вершинами сопок и скал поднялось солнце и затопило золотым светом всю округу. Жакуп и Кузеубай ополоснулись в потоке Карабулак и взялись отделять от стад и табунов животных для убоя. Коровы, овцы и лошади разбрелись по длинной широкой лощине.
– Вот здесь, – показал Кузеубай на подъем в конце лощины, – можно пройти к озеру Торайгыр.
– Да, – подтвердил Жакуп, – я так и пришел. Видел я, как джунгары разоряли твой аул, убивали твоих родственников. И тебя видел, когда ты пришел и должен был схоронить свою родню. И как ты выгнал стада на Жамбак, и пошел на перевал к Сабындыколю. Я ведь шел за тобой. Нельзя было мне открываться, пока не увижу батыров ваших.
– Но мне же ты открылся!
– Тебе можно, ты не из вражеского стана. Джунгары сейчас всем враги – и русским, и казахам. Их китайцы прогнали из Тибета со своих земель. И из горного Алтая гонят джунгар их же родичи – теленгеты.
– Так вот почему калмыки сюда идут, – догадался подросток. – Им наши пастбища нужны! Там, на юге, их тоже не пускают к себе.
– Ты не по годам догадлив и рассудителен, сынок, – добродушно потрепал мальчика по плечу Жакуп. – надо бы тебе русскую грамоту выучить. Будешь вдвое полезен своему народу. Я вот по службе и вашу, и калмыцкую речь узнал, и китайская мне знакома.
– Это ты, дядя Жакуп, верно сказал. — куда мне теперь одному? Батыры с войсками уйдут, меня с собой не возьмут.
– Это ты зря говоришь, возразил Жакуп. – Я видел твоих ровесников среди ваших сарбазов.
– Так они сыновья ханов, их с трех лет учат. А я пастух-травознай, шопан-шопбильгиш.
– И тут сгодишься, раненым пособишь, подлечишь. Я сейчас послужить среди вас должен, будь со мной вместе. Я и русской грамоте тебя подучу. Глядишь, в родных местах главным станешь.
У Кузеубая посветлело лицо: не зря дед говорил, что ему, Кузеубаю, всегда будут встречаться хорошие люди! И он принялся точить ножи о выступы гранитных «лепешек», из которых были сложены скалы Карабулакской лощины.
А разведчик Яков вышел к озеру осмотреться. Оно лежало огромным зеркалом на дне гигантской каменной чаши. Даже со скалы было видно, как чиста и прозрачна светлая вода. Оглядывая озеро, Яков заметил на берегу, совсем недалеко от урочища Карабулак темное пятно и направился к тому месту.
Площадка была ровная, покрытая редкой порослью хвощей и папоротников. А темное пятно вблизи напоминало большое кострище — словно очень давно здесь жгли дрова. Поковыряв носком сапога грунт, Яков вывернул из земли несколько черепков и продолговатых острых камешков.
Да тут, никак, древние людишки обретались. Больно уж похоже на такие же места по берегам Иртыша и в тибетских горах (оттуда и пробирался Яков, держа в памяти ценные сведения, добытые тайно). Сроду не знал бы о тех, кого на Урале называют еще «стары люди», да надоумил премудрый монах-буддист.
Яков хотел нагнуться, чтобы собрать кремневые лезвия, да почувствовал, что в спину кто-то смотрит. Осмотрелся – никого. Шагами прыжками он добрался до ближней скалы и прижался к ней, нащупывая в сапоге кашгарский клинок-жало.
Тот, кто смотрел в спину, довольно рассмеялся и прямо-таки возник из лопушистых кустов конского каштана.
–Апырай, Жакуп, теперь я тебя поймал!
Из поросли вылез Байдаулет, давний знакомец Якова, с которым он состоял в одной команде при генерале Лихареве. Погоняв по шпионскому ремеслу, Лихарев разослал тайную команду во все концы степи и щедро платил за каждое сообщение солью, товарами, скотом, давал и монеты-акша.
– Эй, как твой-живой, Теменьга? – весело окликнул тамыра Яков, нарочно коверкая речь.
– Теменги. Родовое имя мое помнишь? – удивился Байдаулет. – Ещё что-нибудь помнишь?
– Сказки твои помню. Мастак ты узорно излагать. Вот хотя бы про это озеро: три брата кидали камни на спор, кто дальше. Один кинул, да камень в земле застрял. Другой бросил и попал в камень первого брата. Третий бросил и попал в камни братьев. Из-под них полилась вода и заполнила вот эту долину. А верхний камень стал островом. Мораль же проста: под скалами много воды, и вся наверх идёт.
– Жарайды! Однако хорошо, что мы раньше увиделись, до приезда батыров на их тойгын-совет. Мы сможем общие слова найти, иначе с нами не посчитаются.
– Идет, – согласился Яков. — Я должен предложить приход русских на горные озера.
– А я расскажу о последней поездке в Тобыл-кала, – заключил Байдаулет. – Я оттуда целую ораву привел, все из калмыцкого плена.
Байдаулет ткнул камчой за плечо. Яков поглядел в ту сторону: в лощине под руководством Кузеубая возились тридцать-сорок кайсаков.
– Как думаешь, согласятся ваши бастыки?
– Кто знает, — пожал плечами Байдаулет. – Калмыки сюда постепенно передвигаются, есть угроза и нашим урочищам, где веками много травы и воды. Военную помощь у орысов просить точно не будут. В Тобыл-кала сибир-патша руками разводит: мол, орыс-патша запрещает…
Перед лихой годиной
Бывшие джунгарские пленники носились по просторному отлогому побережью озера и под присмотром Кузеубая развертывали ставки батыров. Каждому полагалась отдельный шатер и для дружинников десяток юрт. Яков посоветовал по казачьему обычаю устроить общую коновязь с кормушками, но Байдаулет предложил обойтись торбами – мешками с кормом, которые в иртышских крепостях вешают на головы лошадям.
Большинство вызволенных кайсаков, видимо, долго пробыли в ясырях и подзабыли свою ана тили — родную речь, — и Якову приходилось повторять команды Кузеубая и Байдаулета по-калмыцки. Когда солнце над озером поднялось в зенит, лагерь для сбора батыров был готов.
Над шатрами торчали шесты для бунчуков, войлочные занавески юрт были подняты и скатаны. Оралманы поднатужились, натаскали обломков плоских плит и устроили из них подобия столов. А место для совещания оборудовали каменным возвышением, с которого удобно было бы обращаться с речью к собравшимся.
Закончив, умаявшиеся работники и хлопотуны присели возле котлов и припали к турсучкам и тастаганам с айраном, бурдюки с которым рачительный Кузеубай достал в водопаде-саркырама.
И тут со всех сторон послышался топот копыт. Озерную долину заполнили вооруженные всадники. Каждый занимал точно обозначенное место, окружая своего предводителя. Все отряды были похожи друг на друга и различались только цветом одежды и орнаментами. Байдаулет, Яков, Кузеубай и толпа бывших пленников во все глаза смотрели на это пришествие.
– Эй, смотрите и знайте все, – подал голос Байдаулет. Лицо его светилось от радости и гордости. – Вот они, защитники и заступники наши: Богенбай Олжабай, Малайсары, Тайлак, Сауран, Жаныбек, Жасыбай, Тугел, Жазы… Близится время большого отпора калмыкам! Хватит степнякам терпеть лишения и с обожженными пятками, актабан шубырынды, брести по раскаленным пескам и камням пустынь.
Менялись лица оралманов – бывших джунгарских рабов. В глазах загорались искорки свободолюбия, преждевременные горестно-покорные складки на лбах и щеках разгладились. На темных загорелых скулах проступил коричневый румянец, и не было ни одного, чья грудь от волнения не дышала бы глубоко, ритмично опускаясь и поднимаясь.
Даже разведчика Якова охватило чувство, которое Лихарев называл заморским словом «энтузиазм». Да, Иван Михайлович не чета был Бухгольцу и иным немцам, он быстро ухватывал любую суть, намертво запоминал любые крохи знаний. Сейчас бы да его сюда, на это сбор-совещание. Его речь была бы сочней, полней и точней, чем его грамотейские посказульки. Придется упереться, припомнить всё, чему учил Иван Михайлович и не подвести его. Почитай, он, Яков, тут как посол от державы.
Батыры с дружинами заняли свои ставки. Оралманы быстро разнесли по ним казаны с готовой едой и бурдюки с айраном. Яков и Байдаулет занялись приготовлением чая, который был у разведчика в большом тряпичном кисете на поясе. В эту пору не каждого угощали китайским волшебным напитком, от которого светлело в уме и прибавлялось бодрости. Чай заварили для батыров.
Пока он настаивался, предводители ополчения собрались на площадке с томпешиком-возвышением и расселись каждый на своем камне – тас-отыргыш. Стараясь быть незамеченными, как это умеют только степняки, несколько оралманов поставили перед каждым батыром пиалу с чаем. Глотнув несколько раз, батыры одобрительно зацокали языками, но Малайсары попросил добавить килегея – густых сливок. Кузеубай схватил турсучок, вихрем подлетел к батыру и подлил сливок в пиалу. Малайсары отпил и кивнул: вот теперь тамаша!
Богенбай покачал головой — бала и есть бала! — и подал голос:
– Агайындар, пора начать наш сбор-тойгын! Нам нужно окончательно обговорить всё, что нам предстоит делать в ближайшие годы. Может случиться, что вот так, мирно и безопасно, мы можем и не собраться. От хана Тауке пришли с юга вести, что калмыки озверели и ищут выхода на север и запад. С юга гонят их кытаи, с Алтая теснят орысы. Потому калмыки, как вода в половодье, ринулись туда, где им ничто не препятствует. Скажи, Олжабай, о том, что мы ч тобой обсуждали недавно.
– Братья, – обратился к батырам с томпешика сподвижник Богенбая. – Сражаться с калмыками мы сможем, если все будем едины. Сразу прогнать мы их не сможем. Но можем остановить, замедлить их движение. И сразу мы должны решить: принимать ли их нам, чтобы ужиться, или склониться к орысам…
– Олжабай, – крикнул с места Малайсары, – ничего плохого нет в союзе с калмыками. Живем мы одинаково, кочуем, точно так же ведем хозяйство. Заключим союз и мирно поживем хоть полвека.
– Маке, они ведь нас в себе растворят…– ответил Олжабай. – Кто мы тогда будем? Кытаи тоже этого хотят, чтобы мы забыли и язык, и обычаи.
– Этот спор давно идет, – перенял слово Богенбай. – Скажу вам то, что думают все наши степняки во всех жузах: кытаи пострашнее будут. Вспомните новую пословицу: если черноголовый китаец навалится, то рыжий русский отцом покажется.
– Нам сейчас надо условиться о сопротивлении, – взял слово Жасыбай. – каждый в своих родовых урочищах поставит заслон и даст отпор. А между собой будем посылать гонцов-хабаршы. Калмыки захватывают земли и уничтожают нас, и мир с ними невозможен.
Байдаулет подал знак Богенбаю, и старшина батыров поманил его к себе.
– Иди-ка сюда, расскажи про орысов
– Агайындар, – обратился ко всем Байдаулет, – я уже три года по поручению хана Тауке езжу с другими старшинами в Тобыл-кала. Эта поездка была последней. Теперь мы можем только торговать или родню искать. Царь орысов предлагает ставить крепости для того, чтобы безопасно ездить по торговым делам. Еще они хотят брать из-под земли камни, песок и превращать их в темир, жез и алтын, – в железо, медь и золото. Вот Жакуп-барлаушы, он добавит свое слово.
Яков, собравшись с духом, изложил предложение Лихарева: дозвольте, господа кайсаки, поставить крепости русские там, где калмыки больше всего угрожают. Они враз угомонятся и уберутся в свои хотоны на Тарбагатае. Батыры выслушали русского разведчика, и Богенбай от имени всех заверил:
– Можешь передать своему главному сардару и аталыку, что в случае необходимости его предложение мы примем. А теперь обговорим, как нам действовать в ближайшие десять лет. Чутье нас никого не обманывает: битвы будут трудные и кровопролитные.
На пути к Бухару-жырау
Разговор батыров в озёрной долине был долгим и нелегким. Каждое предложение разделяли чуть ли не на мелкие щепочки и песчинки. И если Богенбай стоял за полное объединение, без различия местности, то ему возражали те, кто привык защищать только свои урочища. Много споров вызвало предложение Малайсары использовать в ополчении калмыцких и русских ясырей.
– Нет, ты соображаешь? – напустился на приземистого, коренастого и подвижного Малая Тайлак. – Ты им дашь дубинки, чтобы они потом на наших сарбазов напали?
– Ну зачем же их вооружать? – защищался Малайсары. – Пусть десятники, полусотники и сотники имеют при себе ясырей без оружия, а потом в час битвы дадут им соилы или арканы.
– Ага, — поддел Сауран, — может, лучше, луки им дать?
– Вы как хотите, а в моих аулах много ясырей, которые давно живут с нами, семьями обзавелись и уже забыли, чьих они кровей. Я попробую взять в ополчение их самих и их взрослых сыновей.
– Это уже ты сам за себя решил, - поддержал его Олжабай. – Я вот думаю, пригодятся ли нам телеуты, буруты и дербеты, которые не хотят под джунгарами жить и к нам примкнулм?
– Э-э, - мрачно сказал Сауран. – У орысов есть поговорка, нам всем понятная: «Конь лечёный, что вор прощёный, одна цена». Кстати, может, и правда не помешает десяток новых коршау-кала, которые нам предлагают?
Тут уже все загудели, каждый о своём. Немало словесных копий сломали батыры, обсуждая предложение сибирского губернатора. По общему тону было ясно, что и тех крепостей, что построили вдоль Ишима и Иртыша — под самый кадык. Правда, там, где казачьих станиц и выселок больше, там вообще нет калмыков.
 – Вот именно, – подтвердил Жазы из Косагаша. – Совсем недавно в наших краях объявились немирные калмыки, а мы на открытом месте отрабатывали приемы обороны. Нас было гораздо меньше, так мы поскакали к Ертису и встали напротив темибулакского коршау-кала. Орысы его Железинкой называют. Послали через реку гонцов, и от крепости на лодках приплыл отряд с ружьями. Мы остались на месте, а солдаты пошли своих лошадей и коров собирать. Калмыки увидели орысов и повернули назад.
– Так что же мне передать в Тобыл кала? – вступил в диалог Яков-Жакуп.
– То и скажи, — ответил Богенбай, – что пусть строят, что начали и как строили. Как договорами предусмотрено. Открыто нам помочь не могут, так хоть какие-то преграды создадут.
Вот так без малого неделю спорили батыры и искали согласия. Через каждые четыре часа сменялись караульные и дозорные ертаулы, зорко высматривали – не затаились ли где калмыцкие шпионы, нет ли где отрядов враждующих родов. Как ни жаль, но всем угодий не хватало, а за последние десять лет долины Баянаулы стали заселяться остатками тех, кто бежал сюда от Балхаша с берегов Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи.
Все же постановили: ополчение собирать во всех родовых общинах. Основные силы пойдут на Буланты и Сиыр.
– Вот и все, – заключил Богенбай. – Главное, чтобы побольше сил отнять у калмыков. Важно водить их, как козлов, на веревочках. Встретить, отступить, заманить подальше, рассеять и самим исчезнуть..
Батыры со своими дружинами разъехались, а Малайсары, Олжабай и Богенбай остались. Сойдясь вместе, батыры посовещались и решили: надо ехать к горе Далба и оттуда начать поиски Бухара Калкаманулы.. Его предсказания будут своевременны.
У любого батыра слово немедленно переходит в действие. Три отряда с предводителями поскакали мимо горы Найзатас к Егиндыбулакской каменной гриве. Обогнув ее с запада, батыры и их дружинники свернули к югу и доскакали до урочища Белагаш.
– Передохнем,– сказал Малайсары, – а отсюда уже рукой подать до места. Там мы найдем Бухара. После смерти хана Тауке он ненадолго вернулся в родовое гнездо.
Но как только батыры и их жигиты расположились на привал у подножья сопки, с вершины их кто-то окликнул. Все задрали головы и увидели, что вниз спускается почтенный аксакал с клиновидной бородкой, в халате, скроенном и сшитом для знатного человека. Сойдя вниз по тропинке со многими поворотами, он прошел к хижине, сооруженной на плоских камнях и поманил за собой батыров.
Это был сам Бухар-жырау. Усадив гостей на гранитные кубы возле круглых камней, похожих на жернова, жырау погладил клинышек своей бороды и объявил:
– Я вас ждал немного позже. Вы правильно сделали, что выбрали путь не вдоль озера Сабындыколь, а мимо Найзатаса…
И старик детально описал дорогу, которую только что преодолели воины. Олжабай и Богенбай сохранили невозмутимость, а простодушный Малайсары снова удивился чуду ясновидения.
– Ма-а, апырай, ата! И как тебе это удается?
– Каждому то удается, что отроду дается, – ответил мастер слова, соз-устаз. – И не спешите с вопросами. Ответы на них нельзя вслух сказать. Я вам все объясню на моей заимке возле горы Далба. И то шёпотом, при условии, что ваши отряды окружат заимку и будут охранять нашу беседу. А теперь за мной, к моему дому.
Малайсары открыл было рот, но захлопнул его: нельзя вслух говорить! Пришлось ему проглотить свое удивление перед тем, что жырау видит отсюда, как суетятся на его заимке.
До горы Далба доехали неспешно, но все заметили, что сопки и разделяющие их луга быстро двигались мимо них. Это молча отнесли к необычным способностям Бухара-жырау. Молчали все, словно заклятые. Жырау мог и наколдовать, наслать что-нибудь за ослушание. Не зря ведь никому еще не удавалось ударить Бухара или хотя бы замахнуться.
Жырау в таких случаях пристально смотрел на такого нахала, и у того сама собой опускалась рука. А в дороге до Далбы своими глазами увидели, что жырау точно чудотворец. Когда впереди обозначилась небольшая скала, Бухар остановил всех и сказал, что сейчас со скалы сорвутся камни. И как только он это произнес, в тишине и безветрии раздался грохот падающих гранитных плит. Они свалились вниз и разбились прямо на протоптанной тысячами копыт широкой тропе, образовав нагромождение.
– Вот это да! – суеверно выдохнул Малайсары. – Если правда, что вы, ака, мысли читаете…
– Если хочешь расскажу и то, о чем ты сейчас думаешь, и что сейчас делает твоя подруга. – скупо улыбнулся Бухар жырау.
– Ой-баяй, – смутился Малайсары, – Я и забыл, кто рядом со мной. Даже стыдно стало…
– Не стыдись, бала. О чем же тебе ещё думать, молодому да здоровому? А подруга твоя грустит по тебе, как это она умеет. На полянке твоим мечом весь шиповник изрубила…
Важный разговор
Прибыв на заимку, дружинники батыров расположились на ночлег и заняли места в охранной цепи, сменяя друг друга. А жырау увел своих гостей прямо к горе. Там он зажег ширак-факел, велел им отвернуться и закрыть глаза, а потом втолкнул в открывшееся в горе отверстие. Как только все вошли, отверстие закрылось, при свете жирового пламени провел в пещеру.
– Усаживайтесь, – обвел рукой жырау каменную нору. Она была копией хижины возле сопки Белагаш. Батыры расселись вокруг «жерновов». – Около каждого из вас есть турсуки, мешочки и тастаганы.
Гости послушно достали названные предметы и положили перед собой. В турсуках кумыс, в мешочках вяленое мясо и ломтики сухих табананов – хлебных лепешек.
– Подкрепляйтесь, и поговорим.
Пока батыры грызли сушеную конину и сдабривали ее глотками кумыса, Бухар-жырау стал отвечать на их немые вопросы, которые читал в их головах. По его словам выходило, что на юге будут продолжаться жестокие сражения с калмыками. Китайцы будут их гнать от своих границ и со своей новой территории (Синь-Цзянь). Лет через пять кайсакам придется самим дать бой ближе к северным территориям, но пускать джунгар дальше Балхаша нельзя, иначе они разделят владения народа на мелкие лоскуты, а кайсакам придется либо бежать к русским, либо попасть в рабство.
Последние слова взволновали Малайсары, и он не удержался от речи вслух:
– Да неужели они не видят в нас своих собратьев?
– Ты отцом скоро станешь, – строго сказал Бухар-жырау, – а все никак не взрослеешь. – Мы для них дальняя родня халха-монголов, аратов, которые их вытеснили на чужие земли, лишили их родины. Халхазов калмыки победить не в силах, а нас подводит наше вечное миролюбие.
– Но ведь мы могли бы не воевать, – пылко воскликнул Малайсары. – Юрты, отары, летовки, зимовки, еда, обычаи… Всё похоже.
– Только они хотят быть господами, а нас прислужниками сделать. – решительно отрезал Олжабай. – Путь жырау дальше говорит.
– Слушайте, что скажу. Сейчас ханам всех жузов надо договориться, хоть и трудно им. Абулкайыр все чаще с орысами советуется, и они ему защиту обещают. Самеке в Среднем жузе ждет, когда других ханов не станет. А в Старшем жузе Абулмамбет свои планы строит. И ваше согласие, которого вы достигли на озере Шоинколь, будет непрочным.
Батыры помолчали, выслушав жырау, потом Олжабай спросил:
– Говорят, Абулмамбет пестует какого-то сироту-пастушонка?
– Говорят, мальчишка непростой? – вставил Малайсары.
– Тихо! – поднял палец Бухар-жырау и прислушался.
Потом встал, прошел вглубь каменной норы и словно исчез в стене. Батыры едва сдержались, чтобы не вскрикнуть. Просто вдохнули как можно большее воздуха и выдохнули тогда, когда Бухар-жырау появился в сопровождении рослого мальчика лет девяти. Крупный, он был широк в плечах, с тонкой талией. На бледном лице стыли большие серые глаза. Они притягивали своей властностью. Рассматривая батыров, мальчик ни разу не мигнул. Так смотрят только чингизиды.
Во всем облике, в движениях парнишки было что-то горделивое, не присущее простым скотоводам. Он явно не родился в черной дымной юрте. Бухар-жырау отдал поклон, какой должен отдавать придворный поэт высокопоставленной особе и сказал дружелюбно:
– Вот, ты должен с ними познакомиться. Эти трое батыров, кроме Кабанбая и Райымбека, наши главные полководцы. В ближайшем будущем они станут твоими верными сподвижниками. Позволь, я назову им твое имя и кто ты.
Мальчик, по-прежнему не мигая, кивнул.
– Жигиты, перед вами Абулмансур, внук туркестанского хана Аблая и сын султана Уали. Калмыки взяли город, разрушили его и убили родителей Абулмансура. Хан жуза Абулмамбет его прямой родственник по линии хана Жангира. Ему предстоит стать главой кайсаков после двух сражений, которые даст Младший жуз. А теперь, жигиты, мы должны уйти.
Бухар-жырау увёл мальчика в темноту, словно опять прошёл с ним сквозь стену. Явившись так же, как и раньше, жырау вывел батыров с зажмуренными глазами из горы. Снаружи было светло, словно они провели в горе ночь и утро.
– Вы узнали все, что необходимо. Добавлю только, что дед его тот самый Аблай Кровопийца из Туркестана. Через пять лет он бросит внука в осаде, Абулмансур попадет в плен, сбежит и попадет в пастухи к Толе-бию. Хан Абулмамбет об этом узнает и заберет к себе парнишку. А дальше все сами узнаете.
– Но смотрит он… –  Малайсары поежился. – У меня до сих пор холодок по спине.
– Ничего, привыкнешь, – хлопнул его по спине Олжабай и облегченно засмеялся. За все время знакомства в пещере он словно застыл и не шевелился, и теперь с удовольствием разминал затекшие рук и ноги.
– Да, – кивнул Бухар-жырау. – особенно когда с ним в плену у калмыков побываешь. Там уж насмотришься на своих любимцев…
– И правда, Бухар-ака, как это у вас получается? – не удержался степенный Олжабай. – Наверно, аруахи вам сообщают. Может, еще какое-нибудь чудо покажете?
– А какое хотите?
– Говорят, вы на дальнее расстояние переносите.
– Куда хотите?
– Ладно, на то же место. Собирайте отряды в кучку и расставьте круговой спиралью.
Батыры созвали своих жигитов, поставили их в закрученный строй. Бухар-жырау свел руки над головой, помахал их кистями, как крылышками и выбросил их вперед, словно отпускал на волю сокола. Налетел ветер, нанес тумана и накрыл всех облаком. Когда он утих и облако поднялось, батыры с дружинниками огляделись. Вокруг была долина озера Шоинколь, у входа в Карабулак стоял Кузеубай с оралманами. Они явно собирались откочевывать, но внезапное появление людей их остановило.
– Вот дураки мы, – огорченно сказал Малайсары. – надо было в Акшиман попроситься.


ОСТРОВНОЕ ЗАКЛЯТИЕ
В лесном краю
Доехав до дальнего Ямышевского озера, Маркел Трубников придержал лошадь и остановился. Брат Максим недоуменно вопросил:
– Что такое, братка?
– Укрыться нам надо на время. Сердце вещует, что не оставят нас в покое. Ты никого не приметил среди бухгольцовых казаков? Есть там Минька Киркин, чернявый, с ободранной волосней на башке. Уцелел, гад!
– Уцелел, дак что? У нас свой спех: до Иркути добраться. – Младший Трубников кое-как усмирил своего коня. – Ишь ты, разыгрался-расплясался не ко времени.
– Максимушка, У него там шайка, лбов тридцать варначьих. Они были от губернатора Гагарина за Бухгольцем доглядывали. Я вот сплоховал, на виду у всех золото полуполковнику отдал. Тот бес углядел. Теперь жди напасти.
– Тады чего? В лес подадимся, там и скроемся. – Максим нарвал сухой травы и стал обтирать своего коня, снимая со шкуры пот-мыло.
Маркел сдвинул ручкой нагайки свою мохнатую шапку со лба и огляделся. Прямо на восход узкой длинной полоской темнел ленточный сосновый бор, до которого надо было скакать через редколесье малых дубрав. Озерные займища и малеища пестрели проталинами, сохлой травой.
– Наверно, придется. Переждем и тронем на север.
– Туды-то зачем? – Максим сорвал еще пучок и вытер руки.
Маркел не сразу ответил брату. Ведя коней в поводу, оба прошли протаявшее топкое место и вошли в небольшой соснячок-самосейку. В некоторых местах шишки когда-то проросли тесно, рядом друг с другом, и тонкие стволики образовали плотную живую загородку.
– Все, привал. Зараз костер-нодью наладим, подкрепимся.
Пока Маркел копал палашом ямку для костра, Максим натаскал хворосту и приволок две валежины.. Одну они положили вдоль ямкой по, другую с тонкомерами уложили на ней поперек.
Братья нажарили солонинки на прутьях. Среди сосенок отыскались дикая шипишка, зверобой и душица – в самый раз для казацкого чаю. Попивая из берестяных достаканов густой настой, братья возобновили беседу, не переставая поглядывать сквозь гущу своей загородки в сторону, от которой пришли.
 – Дак на кой нам к северу-то подаваться? – полюбопытствовал Максим.
– Обойтить надо. Напрямки ведь на Алтай попадаем, а там калмыки. Им наше золото, что пахун-трава для котов. Отберут и на своих истуканов изведут.
- Ишь ты! – разинул рот младший Трубников. – До чего сведущ ты стал, братка, как у калмыков пожил. И с кайсаками добре спознался.
– Вот, Максимка, ты к месту кайсаков упомнил. Айда их искать. У них и укроемся.
Тут младший Трубников навострил слух.
– Погодь, братка! Слышь – от Ямышева будто бы горохом кто сыпет.
Маркел тоже прислушался.
– Да-а, засиделись мы с тобой, Максимушка. Живо сбираемся и летим в боровой урман.
Выведя коней из сосняка, братья вскочили в седла и с места взяли в галоп, приближаясь к темной ленте бора. То и дело попадались сосняки-самосейки. Трубниковы лавировали между ними и не забывали оглядываться за спину. Ленточный бор встретил их тихим задумчивым шелестом. Легкий верховой ветер колыхался в вершинах вековых сосен. Каждая была в два-три обхвата, и по верхним сучьям носились белки. Братья влетели в лес и углубились в него.
А позади версты на две виднелась горстка всадников – ни дать, ни взять, стайка крупных мух или оводов. Они сменили аллюр и стали нагонять Трубниковых. То была догонявшая их шайка варнаков, малая часть торговых людишек, уцелевших после осады. Их сманил за собой гагаринский соглядатай Минька Киркин. Пока Бухгольц и его офицеры распоряжались погрузкой лодок, он затаился в амбаре и по одному отлавливал доброхотников.
Соблазнить было чем – не всем хотелось обратно под тяжелую руку губернатора. Служба кормила плохо, сидение в крепости совсем разуверило в подчинении неведомым чужим целям. Мало кто не рвался на волю, забывая об опасностях житья среди кочевников.
На упрямых Минька слов не тратил, выбирал неустойчивых. Каждому говорил выдумку о краях с щедрыми лесами, хрустальными родниками, изобильными травами, долгим летом. Мол, совсем рядом они, рукой подать, и места эти по-местному прозываются Ак Су, а по-нашему Беловодье. Главно дело – добраться, избы срубить, живность у немаканых призанять да утварью разжиться.
На уду Киркина попалось десятка три из тех, кто в самом деле мечтал пожить вольно, подальше от офицерства и губернаторства. За тем и в поход ямышевский снаряжались, да многих бедолаг осада доконала. Всех, кто отобрался, Минька послал в свой схрон, о котором никто не знал, кроме него самого. И когда лодки отчалили, Киркин со своей «командой» отловили свободных лошадей, брошенных по негодности, и верхами отправились вслед за Трубниковыми.
Сразу догонять не стали, а держались на расстоянии, выслеживали. Киркин ничего не объяснял, сказал только, что эти двое путь в Беловодье держат. А себе на уме у него было руками варнаков лишить казаков жизни и отобрать джунгарское золото. Не додумался только губернаторский соглядатай, как от варнаков отобьется. И вовсе не подумал о том, что могут напасть кайсаки или калмыки.
А угроза была совсем рядом – к югу шел калмыцкий отряд, отколовшийся от нойона Намгала. Половина тех, кто согласился было идти на русскую службу, вдруг раздумали, развернулись и понеслись обратно, надеясь на милость контайши и на свой, калмыцкий «авось».
Тем временем братья доскакали до леса, въехали в бор и летели до тех пор, пока не стали встречаться ащи - чащобы высоких кустарников. Вломившись в одну из них, Маркел и Максим еле-еле осадили коней: перед ними открылась болотина, переходившая в открытую воду. А посередине озера-мшары раскинулся плоским холмом небольшой остров.
– Ух-ты! – только и смог выразить свое восхищение Максим Трубников.
Тут за спинами братьев раздался шум, и оба живо юркнули под ближайшую корягу.
Озерный остров
В то время, как братья Трубниковы и их погоня собирались отъезжать из Ямышева, сын керейского бая Баимбета Таргын рыскал он во главе с охотниками-мергенами среди боровых сосен в поисках крупной добычи. Им удалось вспугнуть матерого лося с небольшим гаремом из пяти маток. Сохатый сначала вознамерился напасть на врагов, покушавшихся на его законных жен.
Но, увидев странные двухголовые существа с шестью конечностями, зверь струхнул и пустился наутек, ревом подгоняя маток впереди себя. Существа погнались за лосями, издавая одними головами крики, а другими – ржанье. Тут уже вожаку стало не до лосих – он обогнал их и понесся к густым кустам. Проскочив поросль карагачей, лось с разгона плюхнулся в жидкий такир-сор и погреб изо всех сил к чистой воде озера.
Мергены отстали от Таргына и погнались за лосихами. А молодой бай увлекся погоней за вожаком и выскочил вслед за ним на болотину. Осаженный конь остановился и попятился, а всадник не удержался и перелетел через его голову. И как раз в тот момент, когда лось поплыл. Таргын перекувырнулся раза два в воздухе, попал на спину животного и ухватился за развесистые рога.
Получив толчок, лось прибавил ходу, неся на спине человека. Как только около острова обозначилось мелководье, Таргын соскользнул с лосиного крупа и вброд дошел до отлогого места, покрытого ярко-белым песком. Лось выбрался на сушу, отряхнулся и вышел на островную поляну, а за ним - и молодой бай.
Оглядевшись, Таргын увидел холмистую поверхность, поросшую травами и низкорослыми деревьями, которую кереи обычно называют «т;бе». И первое, что повергло его в изумление – цветущее разнотравье. Как будто и не было промозглой весенней сырости. Посередине пустоши стояло развесистое дерево с мощным дуплистым стволом.
Лось припустил мелкой рысью и стал пастись, изредка поглядывая на человека. А Таргын пошел к дереву, ощущая, что идет против воли, словно что-то ведет его. Оказавшись внутри ствола, молодой бай увидел округлое, как в юрте, пространство. Только шанырак был очень высоко над головой, в конце верхушки дерева, когда-то разбитого молнией. Молодой бай присел у входа-киру, и вдруг ему стало так хорошо. Прошла усталость, исчезла боль в коленках, которые он сильно ушиб, попав на хребет лося. Веки сомкнулись сами собой.
Когда солнце поднялось повыше, Таргын очнулся от полудремы и пошел берегу, от которого шел к дереву. На другом берегу он увидел своих мергенов. Они бегали, махали орамалами, кричали и звали его. Таргын вскинул руку, мергены заметив его, умолкли.
– Эй, вы слышите меня? – крикнул он своим спутникам. Они утвердительно замахали руками и хором ответили, чтобы он кричал не так громко. Таргын переспросил обычным голосом, и мергены перестали зажимать уши. Молодой бай догадался, что воздух на острове обладает особенными качествами. И вообще весь остров – сплошная загадка…
Перебрался Таргын с острова на том же лосе. Когда мергены доложили ему, что они заарканили всех лосих, молодой бай распорядился одну подвести к болотине, а остальных гнать в аул отца. Мергены послушно привязали одну лосиху к сосне и и ускакали в аул. Оставшись одна, лосиха издала призывный рев. Лось моментально примчался к воде и прыгнул в озерко.
Таргын был наготове. Он вошел в воду и как только лось погрузился в нее, он успел прыгнуть на его хребет и ухватиться за рога. Лосиха, стараясь оторваться от привязи, прыгала и ревела около сосны. От ее рева у лося словно прибавлялись силы, и он шутя одолел жидкий такир-сор. Лось прыгнул, а Таргын успел уцепиться за сосновый сук и сесть на него.
Лось рогом аркан оборвал привязь и оба животных унеслись прочь. Молодой бай достал стрелой аркан и благополучно спустился на землю. Пока он переводил дух, братья Трубниковы вылезли из своего укрытия, и Маркел заговорил по-кайсацки.
– Аман сау тебе, доблестный охотник! Нельзя ли нам попросить помощи в твоем ауле? За нами гонятся лихие люди. Их надо укоротить, а то много беды они принесут.
Таргын, услышав родное наречие, он понял, кто перед ним и вздохнул. Опять эти сары орыс – рыжие русские. Всегда от них много хлопот. Впрочем, и пользы побольше, чем от калмыков. Калмыки вроде бы больше свои, чем русские, но от них бежать надо, чтобы не уничтожили. Молодой бай встал и рукой показа – езжайте за мной. Поймав коней, все трое уселись в седла и поскакали вглубь леса.
Аул бая Баимбета, , вот уж лет двадцать, как не сходил с места - окраины ленточного бора. Глава аула был хранителем-шырыкшы. Этим званием его наградили лесостепные кереи после того, как он случайно открыл таинственную силу озерного острова в лесу.
Таргын, как только явился с гостями в аул, тут же поспешил рассказать отцу о том, что приключилось с ним на охоте. Баимбет одобрительно выслушал сына. Особенное удовлетворение отразилось на его лице, когда бай убедился, что сын его не сплоховал.
– Ну, вот, бала, теперь и ты постиг тайну Лосиного озера. Я смогу передать тебе опеку над священным местом. Но отложим этот ритуал. Сейчас надо…
– Ата, эти два сары-орыса привели за собой шпионов…
– Бала, с ними мы справимся. Есть похуже гости. Калмыки опять объявились.
– Какие? Те, что от Ямышева отъехали? Так они захотели к орысам на службу поступить!
– Кто их разберет! Нам должно всех опасаться. Мы за эту землю в ответе. Все они придут и уйдут, а нам тут жить. Собирай своих мергенов, а я пошлю вестников в Кабан-Такир, Сейтен и Жылбулак.
– Ата, может быть, придется аул на остров переправить?
– Это как скажут духи. Иди к жигитам.
Отдав распоряжения гонцам, бай собрал аульных старейшин, и все вместе они пришли к такир-сору – болотистому заливу. Рассадив аксакалов цепью вдоль берега, Баимбет начал обряд, чтобы вызвать аруахов острова, испросить у них совета и попросить о помощи. Хор дребезжащих старческих голосов нараспев произносил фразы, понятные только шырыкшы Баимбету. Когда духи острова отозвались, хор смолк. Разговор с аруахами длился недолго, но Баимбету этого было достаточно. Духи показали свое расположение.
Бай велел немедленно собрать весь аул возле озера. Гонцы уже вернулись, Таргын с мергенами приволокли лошадьми десятка три сосновых бревен и связали их так, как показали им Маркел и Максим. Аул был невелик и всех разом отправили на остров. Остались лишь Таргын с мергенами и братья Трубниковы – отразить нападение, если понадобится.
Конец ватаги
Пока мергены Таргына под руководством братьев Трубниковых вязали широкий плот, бай Баимбет распоряжался в ауле. Аульчане с привычной сноровкой разобрали юрты, сложили каркасы и скатали войлочное покрытие своих жилищ. Дюжие жигиты перетаскали весь скарб к берегу озера и надули большие бурдюки из бычьих шкур.
Связав кожаные шары крест-накрест, жигиты спустили их на зыбучую поверхность болотины, из решетчатых крыльев юрт и войлочных покрывал сделали настил. Братья Трубниковы молча наблюдали – их впечатлило старинное искусство кайсак-кереев. Потом Маркел нарушил молчание:
– Зачем тогда мы плот делали?
– А мы на него сначала скот, а потом ясырь поместим, - объяснил Баимбет.
– Где ж ты его набрал? Навродь бы некого…
– Ясырь сам к нам идет.
– Да кто это?
 – Те, которые вас догоняют. Среди вас, сары-орысов, разные люди попадаются. Вы, к примеру, не приносите зла. А этот прислужник вашего ага султана Гагарина  – общий враг.
– Истину молвишь, степной боярин. Сколько нам вреда от таких варнаков, – вздохнул Маркел. – Не столько службу государеву правят, сколько кругом вредят.
– Я вот припоминаю, - встрял в беседу младший Трубников. – как мы во осаде договаривались с Намгалом, а этот Киркин его науськивал на наших полковых.
– Ты откуль знаешь? – изумился Маркел.
– Дак он сам опосля бахвалился, – простодушно ответил Максим.
– Вот откелева ветры подували, - протянул Маркел.– А мы-то с Афоней Зыбиным все гадали, как да почто. То там, то тут малые уроны случались. Ну, пущай появится, отольется отпоется ему по полной мерке.
Тем временем  жигиты и подпрягшиеся к ним мергены изготовили еще два плавучих островка на бурдючных поплавках. Люди со скарбом отплыли к острову на поплавках, скот раза два переправили на бревнах, а потом пригнали плот обратно. Оставшийся в перелеске отряд жигитов, мергенов и двух казаков попрятался в засаде.
И как только переправа закончилась, в бор въехала киркинская ватага. Варнаки и раньше посели бы, да лошади их были негодящиеся. Нагоняя Трубниковых, седоки совсем загнали кляч с  потресканными копытами и опухшими бабками. Ватага недовольно загомонила: вот, мол, сбил ты нас, анафема, в свой поход бесовский…
Киркин прикрикнул на всех:
– А ну, заткнули свои пасти вонючие! Службу забыли?
Из ватаги вышел вперед могучий детина с дремучей, по самые глаза, бородищей:
– Мы тут на воле. Это ты на своей службе, дак и служи. Ты чего наобещал, пес поганый? Где оно, твое Аксу-Беловодье? Мы что, пешком туда пойдем?
Киркин дрогнул, мотнул башкой, и с нее слетел бараний калмыцкий треух. Обнажилась проплешина среди чернявой волосни на затылке и темени.
– Э, братва, да он ишшо и клейменый! – обратился детин к ватаге. – Не быть тому, чтобы чалдон нерчинский честным народом помыкал!
Трубниковы в своей скрадке все отлично видели и слышали. Углядев, что ватага готова на бунт супротив своего вожака, Маркел посчитал возможным выйти наружу. Толкнув брата – выходи, мол! – Маркел подал знак Таргынову отряду, чтоб не оказывали себя и молча таились, а сам в сопровождении Максима смело вышел навстречу ватаге.
Завидев офицеров, с которыми вместе были в осаде, ватажный народец зашумел вразнобой. Трубниковых не то чтобы уважали, но считали казачинами неподдельными. Минька Киркин, успев поднять с земли и надеть треух, злобно оскалился:
– Вот они, вяжи их! Свезем к губернатору, он всех одарит и наградит!
– Но, но, осади назад, прихвостень княжий! Не за дело царское ты ратуешь, на грабеж польстился и честных людей обманом сюда заманил! Так ли говорю? – обратился офицер к ватаге.
– Да уж так, - прогудел волохатый детина. – Мы-то все, - обвел он ручищей ватагу, - места приискать затеяли, где можно мирно и вольно, без притеснениев хозяйствовать. Калмыки, вишь, воспрепятствовали, к смерти принуждали, да Господь, – при этом слове детина перекрестился, –  не допустил. А теперича этот гагаринский прикормыш над нами на вышку лезет…
– Не слушайте их, – завизжал Киркин, – энтот Маркел казну государеву упёр. Хватайте и вяжите его!
– Это уж ваши счеты меж собою, – выступил из ватаги перед всеми седатый, но крепкий мужичок. – Нам с имя не с руки вожкаться. Айда сами энту Беловодью искать. Руки-ноги целы, еду добудем, а места найдем – сами свою жизню сладим.
Маркелу Трубникову был на руку сей разлад между Киркиным и ватагой.
– Люди добрые, – сказал он, – сдается мне, путь к Беловодью через эту мшару пролегает. Мы тут как раз плот спроворили, хотели сами сплавать. Уступаем вам первую череду.
Ватага довольно загалдела, и все принялись спускаться к плоту. Как только последний ватажник спустился и ступил на бревна, как из кустовой поросли попрыгали туда же мергены и жигиты во главе с Таргыном. Размахивая жердями, они погнали плот на остров, отталкиваясь от дна.
А Киркин очутился лицом к лицу с теми, кого хотел убить чужими руками и ограбить. Он резво крутанулся на месте, как по команде «кругом» и припустил по поляне к лесу. Добежать не успел – путь ему пересекли конные калмыки, достигшие в этот час сосновой стены ленточного бора.
Они слезли с седел, насторожили свои копья на Миньку и замкнули его в круг. Киркин затрепыхался, растопырил свои короткопалые  пятерни и стал тыкать им в сторону Трубниковых:
– Их, вон их берите, они первые враги контайшины! У их есть ваше…
Договорить Киркин не успел – калмыцкий нойон огрел его по голове плетью с камнем, вплетенным в конец ремней, свитых в тугую косицу. Минька сложился и сел на землю. Треух лишь ослабил силу удара. Но и этого хватило – из носа Киркина хлынула красная юшка, и Минька захлюпал кровью, пуская алые пузыри.
– Где самоцвет, ворюга?
– Нету у меня… вон они… –– стал икать со страху Киркин.
– Не отдашь? Ну, гляди!
Калмык подошел к своему коню и извлек из дорожной сумы небольшой лыковый коробок. Их него он вынул птицу – сову-сплюшку – погорготал над нею по-совиному и напустил на Трубниковых. Сова облетела братьев, поочередно клюнув их шапки и подлетела к Миньке. Сев ему на голову, сова потеребила треух за правое ухо и прострекотала что-то своему хозяину.
Нойон двинул плетью в сторону Киркина и зыркнул на своих воинов. Двое подошли к Миньке, сорвали шапку и подали предводителю. Калмык вынул из треуха зеленый прозрачный камешек. На скуластом лице отразилось удовлетворение. Нойон двинул плетью в сторону болотины. Те же два воина подхватили Киркина, подтащили его к обрыву и скинули вниз. Только и было, что плеснулась грязь. Не обращая внимания на Трубниковых, калмыки ускакали туда же, откуда явились.
– Братья, оставшись одни, почувствовали облегчение. В бор идти уже не было нужды. От пережитого у обоих заурчало под ложечкой.
– Ну, братка, ты герой, и я герой, штаны с дырой, – подбодрил старший Трубников младшего.
– Угу. Без драки, да в забияки. Давай-ко, братка, варгань костерок, я слазаю в гнезда за яйцами. Напекем и поедим. Заодно у белок орехов да шишковых зерен позычу.
Пока один ладил кострище, другой без промедления надыбал яиц и лузгачки, надергал кореньев солодки, дикой капустки и черемши, усохшего зверобоя и тимьяна и снес к биваку. Маркел доспел и в другом – наставил силков на еле заметных заячьих тропках. Максиму он указал родничок, бивший из-под земли в зарослях шипишки.
И снова братья жмурились от удовольствия, попивая травяной настой. Потом, дождавшись, когда изжарится тушка матерого зайца, они сдобрили мясо кореньями и всласть нажевались походного жаркого, не забыв приложиться к чудом сохранившейся пляшке с первачом.
Отмерив себе по пригоршне орехов и сосновой семянки, они накидали под себя вереска и разлеглись на солнечном припеке и вели беседу, забавляя рот и зубы лузганьем.
– А чего это калмыки так с Минькой обошлись? – спросил Максим брата.
– Смекаю я, братка, что сей варнак во многих наших бедах повинен. И что я в плен попал, и что караван, что шел нам в помощь, калмыки захватили – то его работа была.
– А ить правда, ведь как странно он в крепости появился, с калмыцкой стороны.
– Вот-вот, и опосля как раз караван захватили, с едой, оружием и шведскими пушечниками-мастерами. Сносился порченый с неприятелем, доносил им. А вредить велел ему князюшка Гагарин, чтобы Бухгольца очернить.
– Дак чего калмыки расправу учинили над своим друзьяком?
– Наказали они Миньку за камушек зеленый, за медный изумруд.
– Так что ж? Мы ведь тут и бирюзу находили, и другие приятные цветом камешки рассыпные, – отозвался Максим, прожевывая ядрышки шишек. – За это ж нас никто не преследовал.
– Это добро больше кайсаки ценят. Их самоцветы им для лечения да обрядности потребны, – объяснил Маркел. – А изумруд у калмыков для их святынь служит. Они и в свои пропускные пластинки – пайцзы – камень вставляют.
– А на кой им? Камень, он камень и есть. Был бы алатырь горючий, так это стоящее дело.
– У кажной народности свои причуды, – усмехнулся Маркел. – Как я в ихних краях побывал, так слыхал от мастеров, что медный изумруд как бы взор внутрь человека открывает. Погляди скрозь камень на кого-нибудь – и все помыслы откроются, и некоторой темноты альбо светлоты душа увидится. И силу свою камень сей являет только тому, кто найдет его на земле или в подарок получит. А ворованное ничем не явит себя.
– Сколь удивительные дела творятся на белом свете, - вздохнул Максим. – А чего насмотримся там, на востоке, когда до моря-окияна достигнем?!
– Горазд ты, братка, упоминать вовремя, – порадовался старший за младшего. – А и правда, разлеглись тут, чисто медведи опосля спячки. Пора и в путь налаживаться.
У берега раздался легкий свист. Братья приподнялись и поглядели. Снизу от болотины взлетел на ветку аркан, а по нему взобрался молодой бай.
–  Кым, тамыр, подгребай к нам, – позвал Таргына Маркел. – Угостись-ка зайчатинкой, да вина-зелена хлебни.
Таргын не утрудил себя отказом, присел к братьям рядом и умял оставшуюся часть тушки. Но запил привычным для себя кобыльим молоком.
– Ну, как там, на острове-то? – полюбопытствовал Максим.
– Все хорошо, тамаша. Пусть живут, скот пасут, свой акбидай растят. Им оттуда не вовек уйти.
– Вот тебе и Беловодье! Совсем как тюрьма!
– Зачем турма? – удивился Таргын. – Люди хотели, люди получили. Надоест, так отец прочтет заклятие. Остров тут же их отправит в другое место.
– А вот это уже совсем к нашей нужде. Может, твой отец нас отправит туда, куда мы собрались?
– А пожить на острове не хотите? – осторожно спросил Таргын.
– Нет, нам чем дальше отсюда, тем лучше.
– Тогда ничего, можно, – с облегчением сказал Таргын.
Маркел заподозрил неладное и потребовал:
– А ну, скажи, почему так лучше?
–Тебе скажу. Ты многими тайнами владеешь и никому еще не выдал. И нашу тайну-жабык не откроешь. Те, кто на остров попадают, шибко быстро живут.
Это как же? – поразился Трубников.
– Ну, быстро старые становятся. Остров силу жизни забирает, потому там и вечное лето.
– А как же твой аул? Тоже так же?
– Они уже возвращаются. И потом – они на берегу побыли и озерной водой умылись. Это от старости защищает.
– Так что ж ты тем людям не велел озерной водой умываться. Они ж там поумирают.
– Нет, – сказал Таргын. – они как почувствуют зов Дерева, войдут в его дупло Унгур-Агаш и взлетят.
– А потом вылетят наружу?
– Нет. Они как бы испарятся, отдадут силу жизни.
– Но ты ж там был, в дупло заходил?
– Был, заходил. Но я не жить туда попал, а спасался. Если остров защищает, его сила по-другому действует.
Послышался шум. Накинув арканы на сучья сосен, стоящих над болотиной, в перелесок выбрались один за другим кайсаки Баимбетова аула. Сам Баимбет уже присел к костру.
– Давай, угощай отца, – шикнул Маркел Таргыну.
Тот мигом выдернул из-под халата чистое полотенце-орамал и почтительно подал на нем отцу жареного мяса с лесной приправой. Бай отведал, одобрительно почмокал и запил кумысом из турсучка.
– Почтенный, – обратился Маркел к Баимбету, – ты говорят, можешь отправить кого ни попадя туда, куда он пожелает?
– Это не я, это сила острова делает. А вам не надо на остров?
– Не, не, не, – поспешил упредить его Маркел. – на восход солнца, чтобы калмыков немирных миновать. Туда, где земля кончается и начинается большая вода.
– Тогда сядьте туда, где вы прятались.
Баимбет созвал старейшин и снова рассадил их возле кустов. Трубниковы в укрытии услышали бормотание, и веки их смежились сами собой. Позже, открыв глаза, они не усомнились в силе острова. Прожив остаток жизни в сухопутных и морских странствиях, братья Трубниковы умеренно тратили свой золотой запас и втихомолку благословляли кайсацкого бая и никогда никому не говорили о своем чудесном перемещении.


ТРУДЫ РАДИ ПРОЦВЕТАНИЯ
Вперед, к Зайсану! Посольский фарватер
Экспедиция Урезова вышла в свой поход поутру, сразу же по отдании приказа Лихарёвым. Не было помпы, коей ранее сопровождался любой поход вверх по Иртышу. Только и было, что Лихарёв в предрассветном сумраке пожал руки офицерам и напутствовал: «Плывите, ребята, а я вскорости за вами в Ямышевку, там встретимся. Вперед, к Зайсану!». С тем и отчалили. Пока шли по сибирскому участку русла, особых тягот в походе не испытывали. Урезов вел свой «флот» уверенной рукой, сверяясь с записями посла Спафария. Сии многократно скопированные записи, хранившиеся в приказной избе уже более полвека, еще не устарели. Писцы охотно выдали свитки Урезову, дабы освободить место в сундуках. Было весьма занимательно читать слегка пожухшие пергаменты. Сдержанный от естества своего, капитан Урезов немало дивился про себя зоркости, дотошности и скрупулёзности посла, который одним из первых проложил путь в Китай напрямую через джунгарские препоны. Каждое поселение, хоть бы и в одну избу, Спафарий добросовестно занес на пергамент, с обозначением расстояния. В путевых заметках Спафария чертежей не было, только перечни поворотов, стариц, притоков и проток, омутов и перекатов, поселений и расстояний. Зато имелись начертания в ремезовских бумагах. Семён Ремезов-младший предоставил Лихарёву и Урезову списки с отцовских и дедовских дневников и с жаром давал по ним свои пояснения.
– Мы все будем рады, – сказал при этом, – если труды наши послужат государеву делу. – Больше века тщились поколения Меньших-Ремезовых служить со всем старанием на пользу Отечества.
По совету того же Семёна в экспедицию взяли солидный запас тонко драной берёсты, по которой царапали стилом, макнувши его в чернила. Чернила для письма и черчения делали по старинному способу – соскребали с якорей ржавчину и варили в квасе. Другой раз на привалах добывали ольховых орешков, из коих чернила выходили не хуже.
«От работы не лытаем, сами себе дело пытаем», – не раз думалось капитану Урезову. И то ведь! Народу Лихарёв дал до обидного мало, а урок задал большой. Попробуй не управься – насидишься под арестом.
Особенно ценными из ремезовского наследия оказались «хорографические» рисунки – изображения рельефа. Урезову оставалось лишь наносить значки на ремезовскую «хорографию». Выходила подробная лоция для судоходства. Судя по наблюдениям, неизменными остались пейзажи и русло. Урезов так и процитировал в своем походном дневнике: «По правую и по левую сторону реки Иртышу лес сосняк, и березняк, и тальник. А река Иртыш зело мощно течёт, в ширину сажень по 500, а в глубину сажен по полторы-две и боле. Есть и омуты саженей по 10-15 под крутыми обрывами и на поворотах после них».  Ямышевскую крепость прибыли через месяц-второй. Выяснилось, что генерал-майор Лихарёв уже побывал здесь, оставил для Урезова письменные распоряжения и велел догонять. Комендант Зорин пригласил офицеров погостить, пока для экспедиции отбиралось и паковалось снаряжение.
– Велено дать вам новые дощаники, кои тут выстроены, а также пополнить личный состав экспедиции, – вспомнил ко времени Зорин. – У нас тут остановилась партия колодников. Их гонят в Нерчинск. Можете отобрать десяток.
Комендант провёл Урезова и Сомова по крепости, показал окрестности и само знаменитое соляное озеро, а потом угостил плотным обедом. Поспавши, офицеры во главе с Зориным отправились отбирать каторжников в команду. Держали их в амбаре с солью, а чтоб даром не кормить, на весь день отсылали на ломку соляных черепов. Колодники были все дюжие, ноги были заключены в доски с дырками, окованные цепями. Осмотрев их издали, Урезов пожал плечами и сказал:
– Хорошо бы взять не колобродных. У нас много черной работы.
– Перебирай. Тут есть дезертиры, беглые, нечаянные убивцы, по первому сроку пошли. Они как будто бы спокойнее. Да и другие не шибко рыпаются. Сами же говорят, что бежать невыгодно. Калмыки и кайсаки кого ни словят, всех не щадят, кроме баб и девок. А тут и охраняют, и кормят, и без дела сидеть не дают.
После, как пригнали с озера каторжан, Урезов и Ломов обошли их строй и тыкали пальцами в отобранных. Подобрались сплошь детины — косая сажень в плечах. Их отделили от прочих и увели. Прочие же вслед военным смотрели исподлобья, с унылой ненавистью обреченных.
Перед посадкой в лодки Урезов сообщил новобранцам:
– Тут вот у меня приказ начальства, согласно которому я взял вас в армию на положении штрафных. Кто выслужится хорошенько, тому послабление будет.
Колодники загудели: уж лучше в солдатчине лямку тянуть, чем безвыходно гнить в мокрой шахте.
– Добро, коли правильно поняли. Вот ваши командиры, сержант Брыкалин и с ним два унтера.
Новобранцы едва сдерживали радость.
– Не лыбьтесь!  - прикрикнул сержант. – Колодки снять, цепи на руки надеть и к веслам примкнуть! Кто выслужится, тому цепь сымут. По дощаникам разойдись!
Гребцов рассадили по местам, присланный Зориным кузнец переменил оковы с колодок на кандалы, и экспедиция отправилась далее. Сибирская местность давно уже перешла в кайсацкую. Это показали естественные приметы: состав грунта и растительность стали сильно различаться, лесистые участки как бы сбегались к берегам Иртыша, оставляя за собой огромные степные просторы. Лодочная вереница под командой капитана Урезова была столь мала количеством, что рыскавшие вдоль берегов Иртыша кайсацкие и калмыцкие дозоры не посчитали ее боевым отрядом. Конники проносились мимо, не обращая внимания на кормщиков и гребцов. Это было добрым знаком, но капитан опасался. Ещё до похода он наслушался страстей о коварстве азиатов. Поэтому он распорядился на каждый мимоезд кочевников неприметно брать их на прицел. Сколько дней плыли по реке, сколько вёрст исходили вдоль и поперёк, Урезов уже не считал. Просто аккуратно заносил в дорожный журнал всё, что делалось, наблюдалось и случалось. Теперь их точно ждала настоящая работа. Сибирская землица уже досконально изучена. А кайсацкие земли только однажды осмотрены, в 1660-е годы, от Ямышева на полсотни верст по окружности.
На полпути
По записям Спафария выходило, что прошли уже половину пути от Ямышева к Семипалатной.
– Надо же! – удивлялся на привалах поручик Сомов– Вроде бы плывём себе не спеша, а столь много прошли!
– Ах! – шутя всплеснул ладонями и закатил глаза рудный мастер Запутраев. – Нам бы еще и тягу ветряную…
– А что? – задорно вскинулся Сомов. – И тягу найдём! Прадед мой плавал с Ремезовыми по Иртышу, так они ставили лодки на повозки под парусами и гоняли по степям за милую душу.
–А это мысль! – подал голос Запутраев. – Пешком мы много не обойдем, только вдоль поймы. Да и образцы будет куда складывать.
– Лодок не хватит под твои образцы, – проворчал Урезов. – Вон записей сколько, их бы сохранить и довезти.
– Ну вот, – почти разобиделся рудный мастер. – Дайте мне только найти кусок настоящей руды, и увидите, что ценнее всего на свете. 
Поручик Сомов ухмыльнулся: любил Фирс поговорить о своей работе. Послушать его, так главней рудознатцев нет на свете никого. Впрочем, дело своё рудный мастер Запутраев знал не хуже, чем говорил о нем. И в экспедиции большая часть трудов выпала на его долю. Поначалу он тащил в лодку всякую всячину — песок, камни, пучки трав. Сообразив, что так недолго и затонуть, Фирс стал складывать находки в занорыши и отмечать знаком, чтобы на обратном пути, плывя на плотах, собрать свои сокровища.
Когда доплыли до холмистого урочища на левом берегу Иртыша, Фирс Запутраев заволновался и объявил, что надо снова причаливать. Де, в этих холмах может быть спрятано матушкой-природой бесценное богатство. Уступая настойчивой пытливости рудознатца, Урезов объявил очередной привал и велел обустроить удобное место для длительной стоянки. анда обрадовалась. Чем выше поднимались по реке, тем больше сил у гребцов отнимала борьба с течением. Приходилось все время плыть вдоль берегов. Сойдя на сушу, экспедиция быстро поставила походный бивак, и каждый занялся работой по расписанию обязанностей. Большая часть команды отправилась в пойменные рощи, чтобы упромыслить дичи к столу.
Рудный мастер с помощниками, наломав веники длинных ивовых прутьев-лозинок, ушли на плоские холмы, по-кайсацки именуемые «тюбе». Это конечно, он сам не преминул щегольнуть знанием местных словечек, не умалявшего основного мастерства. Сначала пометили все холмики и возвышения прутьями, навязав на них ленточки тканей. Потом Запутраев дал каждому помощнику по рогульке из лозинок и напомнил, как ими действовать.
– Как только почуешь дрожание, будто лоза так и хочет вырваться из руки, тут же сожми ее крепко. Прут повернётся, замрёт, туго натянется. Тем самым место покажет. Тут же это место и отметь.
Разойдясь, искатели принялись колдовать своими лозинами. И все чаще раздавались тихие короткие вскрики, означавшие «Нашел!». Через четыре часа от бивака пришел посыльный солдат и позвал всех отобедать. Оглядев три холма-«тюбе», напоминавшие лысеющих дикобразов, рудный мастер удовлетворённо сплел ладони и энергично потер ими.
– Славную добычу предвижу, господа хорошие!
Во время еды, обчищая от мяса птичьи косточки, Фирс Запутраев объявил аврал для всей команды.
– Так что после обеда берём с собой заступы и идем на холмы.
– Это ещё с какого переполоха? –изумился Урезов. – Неурядицу чинишь, рудный мастер. А с командиром считаться не требуется уже? Смотри, Фирс, не след нарушать табель о рангах!
– Виноват, господин капитан, разрешите доложить. На местности обнаружены холмы, внутри которых точно есть нечто ценное, сокрытое от взоров. Дозвольте провести опытные раскапывания.
– Ну, то-то же. Дозволяю. Бери команду, и прихватите с собой на всякий случай две фузеи. А мы, офицеры, местность изучим. С утра что-то тревожусь.
Каторжники смолчали, а штатный экипаж слегка приуныл: знай, натирай мозоли. Нет бы, отоспаться, искупаться, на песке поваляться. Вон какая кругом летняя благодать, Но роптать не стали. Офицеры, хоть и господа, а несли походные нагрузки наравне со всеми.
Разобрав шанцевый инструмент, всем гамузом во главе с рудным мастером потащились на утыканные лозинками плоские возвышенности.
Но Урезов остановил их.
– Погодь, Фирс. Хватит с тебя Чичагова Петра, служилых и половины штрафников. Навигатор с другими станет ладить невеликую парусную колесницу.
Лица рядовых ясно показали, что хрен редьки не слаще. Заступами, вёслами или топорами махать – мужицким косточкам всё едино. На то она служба. Когда начальство отошло в сторону, только и проворчал себе в бороду унтер постарше:
– Что в лоб, что по лбу. Как в армии, так и на вольном житье. Только и разницы, что на службе кости трещат, а в своем хозяйстве ещё и голова. По мне, так заимку завести и хозяйствовать.
Младший служивый так же тихо возразил:
– Да уж нет, дяденька. В армии все свое при себе, лишнего не дадут, потребного не отберут. Нам за свет-Ивана Михайловича Лихарёва бога молить надо: в звании нас повысил…
– Вишь, рассудил как. Не зазря грамоте учён. Быть тебе, Фока-дока, фершалом-маршалом.
– Да уж как придется, дяденька. Нам хошь и в фермаршалы. В наши времена иначе нельзя жизнь устроить, как только выслужиться, – младший унтер потрогал наплечную нашивку капрала.
– Ага, а не то и бежать куда подальше от людей, в глухомань сховаться.
– Ты, дяденька, прям как старовер какой. Неужли сбёг бы?
– Ни в коем разе. Если судьба не принудит. Эвон, наши каторжане все о каком-то Беловодье толкуют. Там, де, реки молочные и берега кисельные, мед-пиво на усах да кус хлеба в зубах. Только знай, работай.
– Во-во, и тут без работы никуда. А служба чем не труд?
– Дак на своей земле без соседей сам себе хозяин.
– А хворь застигнет? Нет уж, дяденька, лучше в службе помереть.
– Да я ведь ништо. Послужим, конечно.
– Смотри, дяденька, сержант на нас смотрит. Не дай Бог, услышал нашу беседу, колобродством посчитает. Потом прощай выслуга…
Унтеры смолкли и помогли сержанту построить своё отделение – половину взвода. Урезов, поскольку был он артиллеристом и фортификатором, начертил на земле, какие надо изготовить части колесного парусника и объяснил, как собрать их.
– Не сложнее пушечной повозки. Ежели понятно, беритесь за дело. Навигатор, один унтер и пятеро остаются делать колесницу. Второй унтер с Запутраевым ведёт остальных на шурфы. Чуть что – шутихи запускайте, Лодки сталкивайте на воду. Копатели, увидите шутиху, бегом к реке. А мы с поручиком и сержантом сходим в пешую разведку в три стороны.

Труды без отдыха
Запутраеву не терпелось начать битьё шурфов, и он побежал впереди всех к холмам, утыканным лозинами. Обернувшись, он крикнул на ходу:
– Пусть все возьмут побольше воды в бурдюках, чтобы землю смачивать и пыль прибивать.
Младший унтер Фока Дубовицкий привел это указание в исполнение. Каждый штрафник набрал в реке по четыре бурдюка воды. Связав их, перекинули через плечи и в строю поволокли следом за рудным мастером, поддерживая равновесие заступами. Геодезист Чичагов тащил свои инструменты, прихватил котел, и потому нес только два бурдюка. Еще два бурдюка взвалил на себя Дубовицкий, прибавив к ним самовар.
До утыканной лозинами возвышенности высотою саженей в десять шли не боле получаса. Когда дошли, Запутраев остановил группу и распределил копателей вдоль подножия.
– Стало быть, подкапываемся под бугор. Сейчас снимаем обширно первый слой, а потом подрываем ходовые норы и лезем вовнутрь. Что внутри найдем, наверх выносим и в кучку складываем. Не забывайте водой брызгать, чтобы не было пыли. А ты уж, капрал Фока, постереги нас, с верхушки холма глядючи.
И работа началась. Штрафники под началом рудного мастера и геодезиста довольно быстро обозначили раскопы. День занимался знойный, но на раскопе благодаря увлажнению было не жарко.
Копатели возились, перекидывая грунт подальше от подножия, а Запутраев с Чичаговым подчищали раскопы и делали разметку с тем, чтобы вышли добротные шурфы с наклоном и чтобы не тратить время на крепи. Слава Всевышнему, скважины разведочные. Образцы собрать да место отметить.
А с берега доносился неутомимый перестук топоров и шоркающий визг пилы. Под неусыпным надзором навигатора штрафники наварили рыбьего клея, сколотили подобие артиллерийской тележки. Для этого они распиливали стволы продольной корабельной пилой (ее по какому-то наитию капитан Урезов взял в комплект экспедиции) на плахи – толстые доски. Буравами и коловоротами вертели дырки для деревянных гвоздей, замоченных в реке. Вместо сверла вставляли самодельные каменные щепки.
Повозка напоминала собой небольшое суденышко без обшивки. Главный брус был толще всех, и двое работников доколупывали в нем гнездо для мачты. Другие уже примеряли колеса, сколоченные из круглых щитов. Навигатор же мудрил над поворотным устройством. Одно дело поставить рулевую лопасть и подсоединить ее веревкой к штурвалу. Но как сделать поворот для колесной пары?
В конце концов, додумались смастерить дышло наоборот, которое поворачивается рычагом по горизонтальной дуге. На смазку всех движущихся частей употребили часть запасов дегтя. Гнездо для мачты доколупали и вставили ее, обильно смазав рыбьим клеем (как все другие соединения).
Предварительно колесницу покатали по песку, добиваясь легкого хода колес. Потом полностью обшили ее плахами и горбылями. Окончательно навигатор назначил обмазать все щели топленой смолой и рыбьим клеем. Парусник, как и задумывал корабельщик, мог также плавать, как плот вниз по течению, и как баржа на лямке, против течения. Парус установили и свернули до времени вдоль мачты.
Все это наблюдал с высоты капрал Фока Дубовицкий. Как только в начале дня копатели достигли до холма, унтер без лишних слов взобрался наверх, таща в одной руке тяжелую фузею, в другой пару шутих, а подмышками две длинных рогули. Ранец на спине тянул назад своим весом, подсумок бил по бедру. Обе кожаных ёмкости были набиты пулями, порохом. Да еще вдобавок Фока умудрился пристроить на поясе пяток бомбочек-гренад.
Капрал одолел небольшую крутизну, встал на холму и огляделся. У холма были две вершинки, и Фока облюбовал одну из них. В ней он соорудил себе окопное гнездо — сапу. В ямку он упрятал свой огневой провиант, рогули вбил в грунт по разные стороны, чтобы во время стрельбы крепить на них свою фузею. При этом рогатые упоры проворачивались, что позволяло стрелку вертеться на месте, сберегая силу и время. Сидя в своей сапе, доблестный воин запросто заменял пятерых солдат.
Как орел на горе, Фока на холме поглядывал бдительным оком, стараясь не упустить ни одной мелочи в обзоре, как учил отец-командир, их благородие капитан Урезов. По всему было видно, что и в капралах рьяный служака Фока Дубовицкий не собирался засиживаться.
Солнце взошло к зениту. Фока уже перегревался в своем окопчике, как издали завидел офицеров, спешно шедших к холму с трех сторон. Видать, разведку закончили.
Запутраев перенял у Чичагова разметку и послал его на берег варить обед на всех. Для того геодезист сгонял в перелесок, натаскал оттуда сухостойных жердей-валежин, переломал где руками, где заступом на дровишки.
Тем же заступом Чичагов нарезал дёрна и сложил земляную печку. На память пришло предупреждение Урезова о коварных азиатах — кайсаках и калмыках. Для них любое облачко пыли или дымок от костра все равно, что сигнал. Пыль прибивали водой, а дым можно под землю спрятать.
Пришлось пороть бурдюк по шву и скатывать его в трубу. Чичагов уложил скатку в траншейку, одни конец направил в приямок с водой, а другой воткнул в боковую дыру печки. Тяга наладилась быстро, и дыма не было видно совсем. Для самовара геодезист отрыл земляную щель, чтобы его дым опять же направить в мокрый приямок, где он просто осаждался копотью с белесоватым налетом.
Пока вода грелась и закипала, Чичагов обошёл урочище и подсобрал трав и кореньев, традиционной добавки к походной еде. Из житной крупы, сухарей и вяленого мяса заварился отменный кулеш. После долгих сомнений геодезист, скрепя сердце, отмерил и пожертвовал на общественную еду большую щепоть ямышевской соли. Кто её знает, цингу эту, без соли она в любое время…
Варево и самовар поспели. Рудный мастер объявил обеденный перерыв, и копатели пошли на берег. Их длинные рубахи из толстого рядна разукрасились пятнами пота, и дышали они, высоко вздымая грудные клетки. Видно было, что штрафники изрядно устали. Дубовицкий слез сверху и, дождавшись офицеров, потопал за ними к котлу.
Офицерам и служилым людям полагалась своя посуда, а каторжане ловко свернули себе кульки из широких листьев конского каштана, а кое-кто из них сберег ковшик-корец — берестяную коробку с ручкой Унтерам наложили по полному солдатскому котелку кулеша. Фока со своим котелком пошел в свою сапу на холме, пообещав дать сигнал китайской огненной хлопушкой.
В недрах холма
Расслабиться после еды не довелось. Капитан Урезов сообщил, что обход урочища по трем радиусам дал возможность обнаружить признаки активного движения.
– По всему видно, – заключил он, – что кайсаки затеяли какое-то колобродство супротив калмыков. Знайте, что они до сих пор не мирятся между собой, а нам нельзя вмешиваться в их контры. До крепостей в обе стороны одинаково далеко, верст по сто будет. На веслах быстро не уйдем, от калмыков у нас нет ни грамотки, ни знаков защитных. Придется на сиих холмах ограждаться и обороняться.
Фирс Запутраев попросил слова:
– Дозвольте сказать! По моему разумению, мы можем отрыть за шурфами подземные камеры и спрятаться, если нас захватит это колобродство. Колесница опять же может пригодится…
– Да ты что, Фирс! – вскинулся навигатор. – Механика еще не просохла. Господин капитан прав: надо холмы занимать.
– А чего со штрафниками делать? — озадачился поручик Сомов. — Братцы, вы ведь разбежитесь!
Среди каторжан поднялся кудлатый мужичище, весь в огненно-рыжих лохмах, самый крупный и дородный.
– Я есть Алихтон, по прозвищу Ярило. Напрасно, барин, забижаешь нас. Мы не настолько оторвы. Да и куды бежать-то? У кочевников в плену я был уже и не захочу туда больше. Мы согласные с приговором генерала Лихарёва. Отразим колобродство азиятское, выслужим себе прощение, а там и на поселение попросимся. Так что говорите, чего нам делать, али нам самим сообразить предоставьте.
Поручик Сомов не успел ответить. Со стороны раскопа донёсся вопль капрала Фоки. Все похватали кто оружие, кто инструменты и побежали было к холму, но капитан остановил людей и послал к Фоке Запутраева, Чичагова и второго унтера. Минут через пятнадцать второй унтер прибежал обратно с вытаращенными глазами и зевающим ртом
– Ава-в-ыгы-хы-а-ва! – выкрикнул он, тыча рукой в сторону, откуда прибежал.
Сержант пальцем легонько ткнул унтера под диафрагму. У того восстановилось дыхание, и старый солдат прокричал разборчиво:
– Фока неведомо как попал в нутро холма и орёт, что там пустота большая!
Капитан Урезов сию же секунду осознал, что надо делать.
– Господин навигатор! Что показывает твой барометр?
– Ночью на следующий день погода переменится. Нужно ждать большого ветра. Так что парусник мы сладили ко времени. Сохнуть ему еще полсуток.
– А ускорить просушку можно?
– Можно, если яму с жаром соорудить. Два часа на сооружение, два на сушку.
— Приступайте. Мастер Запутраев, тебе за то же время разрыть проём в склоне холма, по размеру парусника. Сержант, сколотить щит размером больше колесницы и доставить вместе с колесницей к холму. Не будем её оставлять, а то её разрушат. Дощаники спрячьте на островах. И все копатели за мной к холмам.
Навигатор со свой командой не стал мешкать. За полчаса была готова яма, обнесенная столбами, и в ней разожгли плоское кострище на манер тех, какие делают на Урале углежоги. Как только из ямы поползли волны сильного жара, колесницу опутали длинными веревками, концы их перекинули через блоки и протащили парусник так, чтобы он завис над ямой.
В это же время двое штрафников, связав лодки, вели их на острова, делившие русло на протоки. Одна из них была укрыта сплетенными кронами деревьев. Туда и поместились дощаники. Обратно гребцы вернулись вплавь, держась вдоль ближайшего переката.
У холма же с раскопами люди ожесточенно махали и гребли заступами. Разрыть склон не легче, чем выкопать земляные флеши и набросать валы. Но времени явно не хватало. И вдруг изнутри раздался гулкий зов капрала Фоки:
– Эй, кто там есть снаружи? Разойдись! Сейчас рвану!
– Робя! – крикнул второй унтер. – Врассыпную, бегом марш! Ложись, кто не отбежал, головой к реке!
Как только все побежали от холма, раздался сильный взрыв. Люди попадали на землю, закрыв затылки руками. Песчаная стенка холма разлетелась, обсыпав людей песком и трухой. Стало тихо. Люди поднялись, отряхнулись и повернулись к холму. Капитан, поручик и сержант не смогли удержаться от хохота, глядя на герои-комическую фигуру капрала Фоки.
Голову унтер обвязал надетым на неё подсумком. Ранец он переместил на грудь. Причинное место вояка прикрывал невесть откуда взявшимся кирпичом. Но взрыв не повредил Фоке. Капитан Урезов скорым шагом подошёл к нему и вывел его из проёма.
– Докладывай! — приказал он капралу, сдерживая веселость. — Как сего достигнуть умудрился.
– Да как? Обыкновенно, как. – ватным голосом ответил Фока, Залез в шурф да башкой пробил дыру. Хотел вылезти, так обвалилось за мной. А подорвал, как вы научили. Втыкнул гренады веером и фитили поджёг. Амуницией вот эдак защитился.
– Да как же тебя не контузило? И кирпич-то откуда? – изумился поручик Сомов.
–Там, внизу, дом с огромными горницами. – ответил Фока. — И стены кирпичные.
– Вот и славно, есть где спрятаться – сказал Урезов. – Катите сюда парусник и несите щит.
Когда все это доставили, колесницу затолкали в проём и накрыли его щитом. Щит облили остатками клея, запорошили раскопанным грунтом и обложили кусками дерна. Заплата стала неразличима. Потом собрали рабочий мусор, затолкали его в остатки шурфов и забрались на вершину. Через сапу Фоки пробили ход, спустились внутрь холма, таившего в себе некий древний дворец. Фока шел последним и предусмотрительно обрушил всю свою сапу.
Оказавшись внутри, затворники спустились ниже и сгрудились.
– Зажгите что-нибудь и осмотрите, – распорядился Урезов.
Старший унтер и штрафники набрали обрезков на помосте колесницы и нащепали толстых лучин. Вскоре, запалив их, команда разбрелась по подземелью.
– Странно, господа, – сказал рудный мастер. – Помните, мы проезжали вчера башню? Она есть гробница с молельней. Ну, как у православных лавра. Выходит, давние люди жили под землей, а хоронили покойников на поверхности. Вот понять бы: связаны ли эти вот подземные хоромы и Колбасинская башня? Говорили мне в Академии, что есть подземные города …
Капрал Фоки подошел, таясь, к капитану, шепнул ему что-то на ухо и отвел его в ближайший угол. Там был открыт небольшой люк в полу. Фока, загораживая собой вид, ткнул в него кулаком с горящей лучиной. В люке блеснул желтый металл.
– Нишкни Фока, – шикнул капитан. – Не то будет много крови…
Перед сумятицей.
За всё то время, в течение которого команда Урезова занималась раскопом и постройкой колесницы, никто не заметил, что за ними наблюдал кайсацкий мерген-стрелок. Много сил потребовалось ему, чтобы не вскрикнуть «Ма-а!» и не выдать себя. Все виденное не раз поражало, но парень всякий раз захлопывал рот ладонью, проглатывая возглас удивления. Мерген прятался в перелеске. Если кто-то из экспедиции заходил в лесок, парень стрелой взлетал на очередное дерево, или нырял в ближайшую яму с водой. Один раз даже пришлось ему долго ходить за спиной работника, беззвучно повторяя его движения. Никто парня не заметил даже тогда, когда ему удалось изловчиться и попробовать то, что варили себе на обед приезжие люди. Правда, все уже были возле холма, и мерген успел набить кулешом турсучок. Досмотрев, как экспедиция ушла в подземелье, парень через некоторое время вышел из рощи и обошел курган вокруг. Затем влез наверх, но там ничего не увидел. Ма-а, прошептал мерген, куда же делась дырка-тесик? Они, что, призраки-кара, сквозь камни проходят?
От заката послышался дробный топот копыт. Мерген глянул из-под ладони и без труда различил в густой пыли своих сородичей. Их было больше полусотни. Ой-пурмой, и куда так спешит бай Думанбек? Парень сбежал с холма и провел конников к берегу, где еще не остыл жар земляной печи. Все спешились, надели коням на передние ноги путы-шилде и пустили в прибрежный лес-тугай пастись. Бай Думанбек, пыжась, стоял у самой воды и оглядывал речной стрежень. Остальные суетились вокруг. Одни прирезали барашков и освежевали, другие раздули угли в бывшей сушилке, достали их и устроили простенькие жаровни для мяса.
Для Думанбека был приготовлен походный шатерчик. Просто наставили кольев, натянули на них два больших облезших ковра и получилась тряпичная хижина с лежанкой внутри, свернутой из конца одного их ковров. Бай тут же занял свое место и, уединившись, снова предался какой-то нескончаемой думе. На самом деле он ни о чем не думал, просто ждал. Как только баранина поспела, кайсаки отнесли своему баю полное блюдо, сами расселись вдоль берега и заели жареным мясом изрядные глотки кумыса. Сложив в казан остатки жаркого назавтра, укрыли еду и моментально завалились спать. А мерген устроился на ночлег на краю рощи, чтобы видеть курган. Солнце зашло, опустилась многозвёздная ночь. Мерген устал смотреть на курган, поднял лицо вверх и увидел, что главная звезда Темир Казык — Железный Гвоздь (=Полярная Звезда) висит над самым его темечком. Парень обрадовался: в их роду говорили, что каждому, кого Темир Казык поцелует в темя, обеспечено постоянное везение. И смерти в схватке избежит, и деньгу на земле найдет, и девушки вниманием одарят. Молодой кайсак выпил остаток кумыса из своего турсучка, добавил к баранине русский кулеш и крепко заснул. Не очень-то спалось затворникам внутри кургана. Закусив сухим пайком, расположились на ночлег общей кучей. В подземелье было холоднее, чем снаружи. Больше всех возился Алихтон, коего штрафники признали своим старостой.
– Ваше благородие, господин капитан, дозвольте наружу слазать, — прогудел он на все подполье, не трудя голоса. — Мочи нет, жрать охота.
– Уймись, детина. Где ж ты сейчас возьмешь провизию? – отозвался Урезов.
– А я там в одной ямине наш кулеш припрятал. Чичагов его густо наварил, так я разбавил и разделил по запас. Поди уж загустел, настоялся.
– А как заберёшь? – вступил Фока. – Чай, слыхал, что кайсаки прибыли, наш бивак заняли.
– Ты-то откуда знаешь? – встревожился капитан. – Вот оно, колобродство, начинается…
– Господин капитан, дозвольте опять на ушко вам скажу.
В темноте взметнулась горсть искр от кремня и трута, вспыхнул пучок толстых лучин. Фока почтительно проследовал за капитаном в тот угол, в котором ранее нашел люк древней казны. Он был всё ещё открыт, но сияния уже не испускал.
– Не оборачивайте внимания, ваше благородие, это добро я уже припрятал. Всё тотчас обскажу. Сию казну я в бурдюк собрал, пока все по подземелью шарились. Под щитом я лаз откопал и вытащил наружу бурдюк.
– Ну, Фока, ты у нас эскадрона стоишь. Ну-ну, дальше! – поощрил Урезов унтера.
И Фока поведал, как выволокся он на свет божий со своей ношей, и уж смерклось. Тут и копытная дробь раздалась, и кайсаки наехали. А Фока весь в глине измазан, его и не видать. Нашёл во тьме третий шурф,, в него поместил бурдюк с золотом и грунт обрушил, будто как тут нора кротовая. Потом прокрался к берегу, хотел кулеш забрать, да на то место кайсаки тряпичную хижину поставили.
– Счас там спят, кумыса своего нахлестались, – закончил Фока. – Схожу-ка я с Алихтоном.
– Ну, идите, идите, да будьте поосмотрительней.
Фока с Алихтоном направили подкоп в сторону второго шурфа и вылезли с другой стороны раскопа. Устроено было так, что издали шурфа не было видно — его отрыли в складке песчаника. Вояки пластунами добрались до стоянки и первым делом наткнулись на спящего мергена. Алихтон осторожно вынул из его пальцев турсучок, помял пустую кожаную посудинку и скроил свирепую рожу: ничего не оставил! Парень спал сном святого и не проснулся, когда Алихтон приподнял его, отволок далеко в сторону и законопатил в дупло рассевшегося толстого тополя. Для верности он заткнул дупло рядом валявшимся вывороченным пнем.
Ветер посвежел, и Фока стал торопить напарника. Оба проползли до сушильной ямы, нашарили казан с жареной бараниной и вытряхнули ее в пустой бурдюк. Потом Алихтон добрался до палатки с Думанбеком. Тот все сидел, неподвижно глядя перед собой. Староста штрафников снял с себя рубаху, набросил ее на голову бая и замотал, связав рукава на шее. Передав его Фоке — бери, это их вожак! — Алихтон свернул коверное рядно и выдернул из тайника припрятанный кулеш. Заодно прихватил и полные турсуки кумыса, связав их в гирлянду. Ветер стал сильнее гнуть и качать деревья в роще. Капрал и штрафник уже в рост побежали к шурфу. Несмотря, что в руках и на спинах были пленник, котел и бурдюк с едой, они неслись, будто их догоняли пчелы. Гирлянда турсуков, коей опутал себя Алихтон, прослабла. Один турсук телепался и поддавал старосте штрафников под зад. Не задерживаясь, служивые пропихнули свою добычу и влезли сами. Урезов не спал, продрали глаза и остальные. Чичагов, как походный эконом, тут же занялся дележом еды и предупредил, что это на сутки.
Скоротечный бой
Бая Думанбека внесли в помещение усадили на свернутое рядно и освободили его голову. Он расчихался, тыча рукой в рубашку Алихтона.
Смешливый поручик Сомов хихикнул, шипя:
– Тяжкий дух от твоего рубища, любезный! Ты ее далеко не прячь, завтра пригодится, как на вылазку пойдем.
–Это как ещё? – набычился Алихтон.
– Да так: наденешь портки с рубахой на жёрдочку и пустим тебя размахивать. Враз всех с ног собьет. А хошь – фигуру сотворим, на колесики поставим и пустим на неприятеля…
– Будет лясы точить! – остановил Сомова капитан. – Кто у нас по-татарски разумеет?
Алихтон вытянул из темноты одного из своих и подтолкнул к Урезову.
– Вот, Ермишка, по-ихнему Ермек. Он, правда, не каторжный, просто прибился к нам, когда нас из Тары гнали в Ямышево.
– Ага, теперь и к нам прибился, – не сдержался и съязвил поручик.
Держа в руках большие пуки горящих лучин, команда окружила офицеров, пленника и толмача. Бай Думанбек смотрел во все глаза на Ермишку и с лица его слетела меланхолическая неподвижность.
– Брат! Ермек! Ты живой! – из глаз Думанбека потекли ручьи. – А я думал, что дух твой давно в небесах, в воде и в земле!
– Ака, меня спасли орысы. Они отняли меня у калмыков, и я служил у них, хворост собирал для дымных сигналов. Вот они в наши края поплыли, я и забрался к ним в лодки… Они не воюют.
– Потом будете поминки устраивать, – прервал капитан. – Почто у вас сумятица устроилась?
– Немирные калмыки опять пришли, всех кайсаков с правого на левый берег Иртыша выгнали, – поведал Думанбек. – У нас несколько родов. Мы собрали ополчение и расставили отряды. С утра ждем здесь.
– Так сразу и гибнуть собрались… – хмыкнул Урезов. – Мы твой отряд спрячем, все вместе отсюда калмыков постережём?
– А что, места много, – поддержал поручик. – Вот только запасной ход отрыть надо с другой стороны.
– Не надо, – вступил в разговор сержант. – мы со старшим унтером штольню нашли, до самой реки тянется. Большой коридор, и под воду ухо
Толмач пояснил, о чем они говорили с братом. Все примолкли, думая думу.
– Как я разумею, надо какой-то отпор дать калмыкам, — нарушил молчание поручик Сомов. — А ещё лучше так сделать, чтобы вообще никакой сумятицы не было.
– Думаю, что надо использовать их же поверья, – подал голос Запутраев. – Есть у джунгаров легенда про дворец, сокрытый от глаз людских. В урочное время вдруг поднимается большой ветер, завеса раскрывается, и навстречу паломникам выплывает по воздуху, аки посуху, не то дракон, не то другой зверь небесный…
– Кстати, наша колесница и плавать может, – вставил навигатор. – А тут как раз сход на воду есть.
– Велика польза от наук ваших, мастера, – шумно вздохнул Сомов. – Начнем же дракона делать. Только где и как? Наружу нельзя, кайсаки нападут. Калмыков не встретим – они кайсаков перережут. Как скажешь, агатай? Уговоришь своих родичей? Дружно, так одолеем!
Думанбек, к которому вернулись сила духа и самообладание, кивнул:
– Да, аул мой против не будет. Отпустите со мной брата.
– Он волен и свободен, – сказал Урезов. – Чуть что не так повернётся, прячьтесь сюда, и уйдёте потом в реку. Откуда калмыки придут?
– С юга и запада, от Жетысу.
– Туго придется Семипалатной крепости, – присвистнул поручик. – Бог даст, обойдется. Там сейчас Лихарёв, покомандует на славу.
Думанбек снова широко раскрыл глаза:
– Так это от него бегут калмыки? Слухи доносили нам, что он уже на озере Зайсан побывал, там между гор кала-коршау – крепость построил. И уже успел с калмыками столкнуться. Не по нраву им ваши кала-коршау.
Ермишка перевел сказанное братом, и офицеры, а за ним и вся команда повеселели.
– Изрядно, – бодро объявил Урезов. – Думанбек с Ермишкой забирают свои манатки, идут к своим и ведут их в подземелье. Мы все спускаем парусник на реку и там обряжаем его так, как сказывал Фирс, и снова заталкиваем его в курган. Сержант, унтеры и Алихтон, двигаются на острова, выводят два дощаника и оснащают всеми фузеями на манер корабельных пушек. Возьмите на лодки десятка два кайсаков с их луками и стрелами. Новые команды по обстановке.
Ветер не слабел. Навигатор определил, что ещё час-два – и ветрище поднимется несусветный. Воинский штат уплыл к лодкам, а остальные принялись готовить калмыцкое пугало. На стоянке гвалт затих. Кайсаки, отобранные для засады на лодках, загнали растреноженных коней в Иртыш и с ними переплыли к островам. Разукрашенный черным илом и обвешенный водорослями парусник и впрямь внушал страх. На веревках колесницу протащили обратно в подземные хоромы и поставили перед маскировочным щитом. Кайсакам объяснили, что делать со щитом, и велели нарядиться бесами. Пока готовились, за свистом усилившегося ветра услышали топот многих сотен лошадей. Калмыки неслись прямо к береговой стоянке, будто знали, где укрылся аул. Потом раздались злобные крики.
– Пора! – сказал капитан Урезов и скомандовал «Вперёд!». Кайсаки подхватили щит и побежали с ним прямо на неприятеля. Остальные нестройной толпой изображали дикую пляску бесов. Тут ударил крученый порыв ветра, вырвал щит и бросил его на калмыков. Щит стал летать и сшиб всех с коней. Другой порыв ветра надул парус и занавеси колесницы,
И она поплыла посуху, ужасая ошарашенных джунгар. Они завизжали и бросились в реку. Но от островов грянул фузейный залп и полетели стрелы. Бой был кончен. Оба отряда выловили калмыков, кайсаки отобрали у них вооружение. Все сошлись возле сушильной печи.  Ветер дул и дул, на дне ямы затлели и вспыхнули уголья.
– Ну что ж, – сказал Урезов. – Ловим рыбу, режем покалеченных лошадей. Попируем немного!
Посуху, аки по морю
Пленных калмыков капитан Урезов велел собрать отдельно. Капрал Фока с Алихтон с командой колодников живо побудили джунгар сбиться в единую кучку. Предводителя сразу не смогли отыскать, но вскоре он обнаружился под корягой, уже неживой.
– И что будем с ними делать? – обеспокоился Урезов. – Кормежки на них не припасено. Отпустим их, так он еще большее колобродство учинят…
– Дозвольте высказать мнение, господин капитан, – вступил поручик Сомов. – Мы как раз посерёдке между Ямышевом и Семипалатной находимся. Вверх по Иртышу долго плыть, так лучше в дощаник погрузить и под конвоем в Ямышево.
– А ежели на паруснике посуху? – вставил Запутраев. – ветер долго не стихнет, до Семи Палат враз домчит. Там сдать их Лихареву и обратно сюда уже по реке…
– Так ведь сбегут? – усомнился капитан. – От Семи Палат до их ставки недалеко. А в крепостях люди нужны.
Калмыки зароптали: им явно не хотелось ни в ставку к землякам, ни в крепости. Вдруг из толпы калмыков вышел к офицерам обтрепанный человек. Он подошел к Урезову, знаком попросил отойти в сторону. Загораживаясь спиной от окружающих, он достал из рукавного шва скатанный клочок шелка и подал Урезову. Капитан развернул и прочел бисерно написанные три слова.
– Мил, человек, – несказанно обрадовался Урезов. – Давно мы ждем тебя и твоих вестей. Жалко, что нельзя имя твое огласить. Так отведешь, стало быть, сиих колобродов в Ямышево?
Лазутчик кивнул и показал рукой на самый большой дощаник с двадцатью веслами. Потом подошел к толпе калмыков и разделил ее надвое. Подозвав знаком капрала Фоку и Алихтона, он также знаками объяснил, что на ноги тех, кто поплывет на лодке, надо надеть колодки. Руки надо привязывать к веслам на время гребли и связывать за спиной, если пленные будут не на веслах. По жестам и мимике тайного агента члены экспедиции отлично поняли, что сии калмыки оторвались от своих, и в ханской ставке их ждет смерть. Равно и кайсаки их не пощадят.
– И чего это он, дядя? Ровно немотством страдает, – тихо спросил капрал Фока старшего унтера.
– Пес его знает, – так же шёпотом ответил дядька. – Знать, калмыки язык вырезали.
Поручик Сомов, услышав перешёптывания унтеров, шикнул на них:
– Цыц, молодцы! Не в меру любопытствуете! Не наше это дело. На то есть тайных дел мастера.
Унтеры сообразили: и то ведь, недолго и взыскание схлопотать. Любой генерал на взыскание крут, самое малое – соль да кнут. Уж лучше исполнять службу, какую прикажут. А уж отличился ли, провинился ли — начальство рассудит, ему виднее. Капитан объявил, что с ним остаются люди для помощи навигатору и Запутраеву, остальные под командой поручика Сомова грузятся на два дощаника и спускаются к Ямышеву. Калмыков рассадить по обеим лодкам для пущей безопасности и сажать на весла посменно, дабы не прерывать пути. В крепости калмыков сдать, принудить их к присяганию и крещению, а самим временно поступить под команду коменданта Зорина. Экспедиция разделилась. Наибольшая её часть расселась по лодкам и по сигналу капрала Фоки отправилась в ямышевские низовья. Места заняли так плотно, что калмыкам трудно было пошевелиться и им оставалось только водить руками, держа весла.
Себе Урезов оставил самый большой дощаник для погрузки образцов, собираемых рудознатцем и его помощниками-географами, и пятерых колодников для ношения этих образцов в кулях. Кули эти тут же сплели из свежей ивовой коры и сложили на помосте колёсного парусника. Навигатор уже подготовил колесницу к движению, и исследователи заняли места на ней. У костра и лодки остались двое дозорных, а парусник, поймав ветер, понёсся в степь. Навигатор (капитан, наконец, удосужился узнать его имя – Сильвестр Алтушов, явно литовский татарин) начертил круговой курс. Как объяснил он, сие есть циркуляция, по ней следует совершить вытянутый к горизонту объезд с остановками.
Ветер крутился по степи волчком. Навигаторы кое-как установили режим поворотов и фиксации рей с парусиной. Ровно двигаться не удавалось. Парусник рыскал, и главным было сохранение курса. Труднее всего было обходить плоские холмики.. Хорошо, что Запутраев старался не пропускать эти возвышенности. Недавний опыт уже научил его, что именно эти холмики могут таить в себе бесценные дары земных недр. Чтобы не тратить время, капитан Урезов велел закладывать пороховые заряды. Подрываясь, они образовывали выемки достаточной глубины, в которых рудознатец мог осмотреть слои грунта и по ним «прочитать» состав недр.
Чичагов же наносил на гладкую плаху помоста значки и черточки, соотнося их с обозначенной в углу розой ветров – компасу из восьми румбов. Сам путевод был укреплен в середине розы, и стрелка его постоянно трепетала и вертелась, ловя черточку, указывающую в сторону Пекина. Колодники-носильщики паковали все, что подбирали исследователи и увязывали полные кули и крепили их в груду. По мере накопления груза колесница все больше выравнивала ход. За полдня прошли изрядный путь. Ветер не слабел, но стал меняться характер движения воздуха, который широким фронтом на хорошей скорости потек в сторону Иртыша.
Сильвестр стал торопить Запутраева. Фирс вздыхал: еще так много надо осмотреть, но делать нечего, надо возвращаться. Степь не море, здесь не поставишь парус боком, чтобы идти навстречу ветру. И рудознатец сделал круговой взмах рукой. Алтушов повернул реи с парусиной, и колесница плавно развернулась по ветру. Обратно шли так же, по вытянутой круглой кривой. У исследователей загорелись взоры: ишь ты, вроде бы та же земля, а рельеф и растительность уже другие. Флора широкими полосами меняла цвет и фактуру (так записал себе в «поминальник» Запутраев) — то сухая, то пышная сочная зелень, то заросли красно-коричневой жесткой травы, то редкая щетина выродившихся хвощей.
К Иртышу приблизились за полдень. Дозорные маялись на возвышении, выглядывая в дали своих путешественников. Наваристый обед из зайчатины давно уже прел в походном котле. Побыстрей бы, неровён час кочевники нагрянут… На подходе к берегу ветер вдруг взыграл и сильнее вдавился в парусину. Мачты и реи угрожающе затрещали. Но навигатор Алтушов наклонил большую мачту к себе и крикнул «Держись за все, что попадется!». Парусник приподнялся и полетел над землей. Дозорные шмякнулись наземь ничком. Колесница проплыла над ними, слетела с обрыва и приводнилась на реку, подняв тучу брызг.  Сильвестр повернул одну рею и сманеврировал к берегу. Колёсный парусник ткнулся в мокрый пляж и замер. Мокрый до нитки, экипаж выбрался к биваку. Люди просушили одежки на ивовой поросли, пообедали, погрузили имущество в дощаник и отплыли в Ямышево, таща парусник на буксире.