Рахманинов

1

Волхонкой шел под перезвон дождя,
Запутавшийся в чувств неразберихе,
И в храм Христа Спасителя войдя,
Забыл о смуте. Пели “Свете тихий”.

Вбирали уши, как молитвослов,
Распев, то строгий, то, как вяз, ветвистый,
И поднебесность женских голосов
Будила бас глубинный октависта.

Вбирали, как прозревшие, глаза
Священника в пурпуровой фелони,
Старушек, целовавших образа,
Алтарных врат раскрытые ладони.

Душа вбирала тайну... Горний свет
Пришествия на Землю Бога-Сына –
День вечности сверх времени и сверх
Пространства наполнял ее всесильно.

Овеянный дыханием лесным,
Сходил с иконы, сгорблен, весь стяжанье
Святого Духа, кроткий Серафим,
Мирские треволненья остужая.

Казалось, тайно говорили с ним,
О чем-то вопрошали, в душу глядя,
Смоленская и к ней прильнувший Сын
В серебряно-струящемся окладе.

Тут шум мирской в душе его затих.
Свечу затеплил, низ ее оплавил
И пред Распятьем в бликах золотых
Ее в гнездо подсвечника поставил.

В распеве, ширясь, проступал простор.
Но где же клирос: в церкви или выше?!
Откуда вырос сей незримый хор?!
Дошел до звезд или оттуда вышел?!

В распеве Русь росла за кручей дней,
Где человечье с птичьим однозвучье
И где ручьи тем чище, чем древней,
И чащи, чем древнее, тем дремучей.

В безбрежной простирались широте
Поля перед Андреем Первозванным,
Идущим Русью с вестью о Христе
К древлянам, весям, кривичам, полянам...

Как легок шаг среди лугов и вод!
Все ближе, ближе! Вслушайся скорее!
Он и к тебе, заблудшему, идет
С молитвой сокровенною своею.

О, если бы в душе до грани лет,
Среди людской толкучки и шумихи,
Жил только этот тихий Божий свет,
Струился только этот “Свете тихий”...

Из храма вышел... Дождь почти иссяк.
Волхонка в листьях и цветах намокших
Перебирала бисер на кустах
И примеряла радуги кокошник.

В руках курсисток черные зонты,
Отряхиваясь, складывали крылья,
Пролетки и авто средь суеты,
Откинув верх, по лужам путь торили.

Но отчего, едва покинул храм,
Опять отдался мыслям, чувствам прежним,
Привязанный к контрактам, поездам,
Ангажементам, отзывам небрежным?

Но что его так держит, вопреки
Открывшемуся свету? Вспомнил снова
Зал Петербурга, хлипкие хлопки,
Глухое дирижерство Глазунова...

С тех пор не пишет третий год уже...
Все мечется, все мучится без меры...
Он с болью осознал: его душе
Всегда, увы, недоставало веры...

Но слышал, слышал: шумы одолев,
Словно ведомый канонархом неким,
В нем снова ожил знаменный распев,
Не побежденный сумасшедшим веком.

Нет, не были лады еще одним
Моментом музыкальным, и казалось,
Он будет жить, пока пребудет с ним
Тот лад в душе, его исток и завязь.

Струился глас в самом июньском дне!
Он дух во всем почувствовал впервые,
Как небо – в птице, мелос – в тишине,
Как стих – в стихии и как Русь – в России.


2

Приснилась жизнь под знаменный распев,
А с ней и не прожитая, другая,
Что он отверг, постигнуть не успев,
Посев грядущих нот оберегая.

В той – он любил. В той – Верочка Скалон
В окно бросала для него черешни,
И – отрывался от рояля он
И – из бильярдной, к ней, за ней, в орешник!

В той – в лодке, от внезапного гребка
Она к нему качнулась на мгновенье,
И изумленно вдруг его рука
Открыла волшебство прикосновенья!

В той – в небо отрывались от земли
И письма бесконечные писали,
А в этой – разом письма все сожгли, –
И пепел перемешан с небесами.

В той – он любил. А в этой обрубил:
Моя тропа еще не проторилась.
Еще я полюблю. Не полюбил.
Вся жизнь прошла. Любовь не повторилась.

А, может быть, иллюзия одна –
Решенья наши и свобода воли
И кем-то жизнь предопределена
До малой доли радости и боли?

Но все, что не случилось, не сбылось.
Случилось и сбылось в незримом мире
И мреет здесь переложеньем слез
И перевоплощением в клавире.

А эта жизнь, в ошибках, в маете, –
Лишь бедное подобие, не боле,
Той истинной, что в высшей полноте
Идет без нас, не изменив любови?!

Нет-нет, тогда в курьерский сел не он,
Нет, ни в Стокгольм, ни в Мальме не поехал,
А соскочил с площадки на перрон! –
Ему в России жить еще полвека!..

Опять, опять услышит три звонка
В консерваторском зале! Пред густыми
Басовыми ударами рука
Лишь на мгновенье тяжело застынет.

И – поступь темы! И – навек разрыв
С зальделым миром! Дале – половодье!
Рояля или озера разлив?!
Разлив души иль хлынувших мелодий?!

И – прочь со лба корону льда Ильмень,
И карийоном в Новгородском храме
На праздник пасхи многозвонный день
Раздвинет даль с грачиными хорами!

В раздольных водах тонут облака,
И утопают поле, пойма в травах,
Кусты ольхи и ветви ивняка...
Родная даль в осинниках, дубравах,
Как Китеж, погружается в века...
Иль это тонет в клавишах рука,
Две терции сливая в двух октавах?!

Он будет жить, как прежде, на Страстном,
Он время и страну в лицо рассмотрит.
Да, здесь он будет и в тридцать седьмом,
И он другой напишет “Остров мертвых”.

Россия! Клином на тебе сошлись
Две жизни. В той неразлучим с тобою
И в муке разделил с тобою жизнь,
А в этой – мучим без тебя тоскою.

А в этой он все больше – пианист,
Стейнвея гений, и – в концертом гоне
Все меньше он, как в юность ни тянись,
Зиждитель, автор золотых гармоний.

Нет, никому не надо знать о том,
Что за суровым, отчужденным ликом
Непрожитая жизнь рыдает в нем,
Готовая вот-вот прорваться криком.

Бог не диктует. Словно онемев,
Во сне ли, наяву бредет он сиро
По Беверли под знаменный распев,
А сквозь него – все резче – Dies irae.

1992


Рецензии
Наследный принц божественных гармоний,
певец России, духом патриот,
христианин и гений божьей волей,
в своей душе стяжав себе оплот -
"алтарных врат, раскрытые ладони"...

Общепризнано, что Глинка, Мусоргский, Римский-Корсаков, Бородин, Чайковский, Стравинский, Шостакович - главные архитекторы и выразители русской души в музыке, но почему-то в этот список не вошел еще один гений - С.В.Рахманинов.... А для меня он - первый среди равных в этом контексте. Где еще, например, можно почувствовать подобную величавость, красоту необозримых просторов, как не в первых же мощных антифонных колокольных аккордах и последующих пассажах второго концерта для фортепиано, разливающихся бурными потоками, созвучных Бетховену по своей мощи, но без ярко выраженного, в данном случае, как у него, драматизма. Светлая эллегическая главная тема концерта, напоенная родниками русской распевности, поражая их глубиной, разливается по душе ароматами полевых трав, шумом дубрав, свежим ветром, раздувающим золотистый пожар пшеничных полей, когда дышится полной грудью и каждой порой в тебя входит свет. Нет ничего более русского, чем этот концерт и Элегяя. Это и есть по моим ощущениям ее душа России: светлая, добропобедная, необъятная и такая теплая....
Замечательное, просто потрясающее произведение автора, необыкновенно талантливо раскрывает перед намти внутренний мир композитора, вычленяя его основные субстанции: глубокую веру в Бога, ее победную поступь по Руси на примере пробужденяя ее в его душе, его любовь к России, что и делает Рахманинова совершенно, до конца РУССКИМ. Перед нами по-настощему БОЛЬШОЙ ПОЭТ, вроятно, еще не справедливо не оцененный по заслугам.
Чего стоят его дивные "Алтарных врат раскрытые ладони", какой изумительный по своей художественной выразительности и смысловой глубине образ божественной Благодати и Любви. А как восхтительно передано возрождение творческого гения:
"..................
Он дух во всем почувствовал впервые,
Как небо – в птице, мелос – в тишине,
Как стих – в стихии и как Русь – в России"
Так сказать может только неподдельный, недюжинный талант..
Низкий поклон автору и огромная благодарность его сыну за чудесную возможность прикоснуться к подлинному высокому искусству, настоящей ПОЭЗИИ, испить из ее родника.... С уважением и сердечным теплом!

Карен Давидянц   04.09.2020 10:54     Заявить о нарушении
На это произведение написано 29 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.