Перечитывая Блокадную книгу

К сожалению, мы живём в мире, в котором итоги Второй Мировой войны подвергаются тщательному пересмотру.
Выражается это во многом: и в позиционировании военных действий как "схватки двух тоталитарных монстров"; и в замалчивании переломной роли Сталинградской битвы и битвы на Курской Дуге в исходе военных действий; и в опускании решающей роли советской армии в победе над нацистской Германией и её сателлитами; и в оправдании предателей-коллаборационистов, в представлении их героями "национал-освободительной борьбы"; и в истеричных воплях о "бездарности" советского высшего военного командования, о "заваливании немцев трупами" и о том, что советский народ победил "вопреки", а не благодаря советской власти; и в осквернении и демонтаже памятников советским героям и воинам-освободителям на территориях бывших советских республик.
Целью этого является не только непрекращающийся геополитический передел мира и лишние поводы для территориальных и финансовых претензий со стороны бывших советских республик по отношению к наследнице СССР - России, но - идеологическая обработка сознания подрастающих поколений, создание условий для полной невозможности адекватной оценки СССР как существовавшей геополитической реальности, отрицание того факта, что социализм, как общественно-экономическая формация, оказался не просто жизнеспособен, создал условия для неслыханных темпов роста экономики, промышленности, науки и образования, более того, по итогам Второй Мировой, он не только вышел победителем, он стал примером и образцом для десятков стран, примером альтернативного общественно-экономического устройства.
К сожалению, с распадом СССР бывшие советские республики оказались втянуты в периферию мирового капитализма. В этих условиях многие деятели культуры, вольно или невольно, обслуживают интересы мировой буржуазии, занимаясь той самой идеологической обработкой сознания.
Прекрасными иллюстрациями этой идеологической обработки являются высказывания г-на Хабенского и г-жи Улицкой, которые я уже приводил в другом месте. Процитирую их ещё раз:

"Мне было важно показать момент перелома, превращения из советского человека в человека нормального. В чём отличие? У советского общественное стоит выше личного. Но, пройдя через ужасы и боль, офицер обращает внимание на женщину, которая его любит. И вот в пиковой сцене - во время вечеринки в лагере, где над заключёнными издевались, где их убивали, - Печерский превращается в человека нормального. Это такая страшная ночь рождения нового мира. Когда уже припёрло и отступать некуда. И когда он признаётся в любви женщине, что несвойственно советскому человеку в погонах, у него за спиной появляются крылья. И это даёт какую-то лёгкость в тяжёлом решении о побеге".
                ( К. Хабенский в интервью "Комсомольской правде", 2018г. )

"Вы знаете, мы все с лёгким таким снисхождением относимся к французам, потому что мы-то молодцы. А французы – вот, они немцам сдали свою страну. Сейчас прошли годы – Париж стоит, они его сохранили, они сохранили культуру."
                ( Л. Улицкая в эфире радиостанции "Эхо Москвы", 2014г. )

А теперь, после этих высказываний, я хочу процитировать одно место из "Блокадной книги" А. Адамовича и Д.Гранина, в которой два замечательных писателя кропотливо собирали и переосмысливали свидетельства людей, переживших Ленинградскую блокаду, а также материалы Нюрнбергского судебного  процесса и документы из немецких военных архивов, касающиеся блокады Ленинграда:

"Во время одной из записей блокадного рассказа возник разговор, поразивший нас. Рассказывала женщина, слушали её дочь, зять, внуки. Такое бывало часто. Конечно, и нам и рассказчику лучше было обходиться без посторонних слушателей, но это не всегда удавалось. И уединиться было некуда, кроме того, любопытство одолевало и домашних и соседей. Впрочем, иногда реплики слушателей помогали, их недоверие, их сочувствие, ахи, слёзы, возбуждали память.
Та запись, о которой идёт речь, была нелёгкой, рассказ был тяжёлым, и, видимо, младшим все эти подробности о бедах их семьи были неизвестны. Они хотели всё знать и не хотели. Сами они никогда не стали бы расспрашивать, но тут слушали внимательно, напряжённо. Первым не выдержал зять. Не такой уж и молодой, не ленинградец, он воскликнул:
— Зачем, ну зачем нужны были такие страдания? Сдать надо было город. Избежать всего этого. Для чего людей было губить?
Так просто, естественно вырвалось у него, с досадой на нелепость, на странность того, минувшего. Поначалу мы не совсем поняли, что он имел в виду. Ему было лет тридцать пять, бородатый, вполне солидный мужчина, казалось, он не мог не знать. Потом мы сообразили, что мог. То есть, вероятно, он где-то когда-то слыхал, читал о приказах гитлеровского командования, о планах фюрера уничтожить, выжечь, истребить, но ныне всё это стало выглядеть настолько безумным, фантастичным, что наверняка потеряло реальность.
Время, минувшие десятилетия незаметно упрощают прошлое, мы разглядываем его как бы сквозь нынешние нормы права и этики.
В западной литературе мы встретились с рассуждением уже иным, где не было недоумения, не было ни боли, ни искренности, а сквозило скорее самооправдание капитулянтов, мстительная попытка перелицевать бездействие в доблесть… Они сочувственным тоном вопрошают: нужны ли были такие муки безмерные, страдания и жертвы подобные? Оправданы ли они военными и прочими выигрышами? Человечно ли это по отношению к своему населению? Вот Париж объявили же открытым городом… И другие столицы, капитулировав, уцелели. А потом фашизму сломали хребет, он всё равно был побеждён — в свой срок…
Мотив этот, спор такой звучит напрямую или скрыто в работах, книгах, статьях некоторых западных авторов. Как же это цинично и неблагодарно! Если бы они честно хотя бы собственную логику доводили до конца: а не потому ли сегодня человечество наслаждается красотами и богатствами архитектурными, историческими ценностями Парижа и Праги, Афин и Будапешта да и многими иными сокровищами культуры, и не потому ли существует наша европейская цивилизация с её университетами, библиотеками, галереями, и не наступило бездонное безвременье "тысячелетнего рейха", что кто-то себя жалел меньше, чем другие, кто-то свои города, свои столицы и не столицы защищал до последнего в смертном бою, спасая завтрашний день всех людей?.. И Париж для французов да и для человечества спасён был здесь — в пылающем Сталинграде, в Ленинграде, день и ночь обстреливаемом, спасён был под Москвой… Той самой мукой и стойкостью спасён был, о которых повествуют ленинградцы.
Когда европейские столицы объявляли очередной открытый город, была, оставалась тайная надежда: у Гитлера впереди ещё Советский Союз. И Париж это знал. А вот Москва, Ленинград, Сталинград знали, что они, может быть, последняя надежда планеты…
"Фюрер решил стереть город Петербург с лица земли… — так гласила секретная директива 1-а 1601/41 немецкого военно-морского штаба "О будущности города Петербурга" от 22 сентября 1941 года. Далее следовало обоснование — …После поражения Советской России нет никакого интереса для дальнейшего существования этого большого населённого пункта. Финляндия точно так же заявила о своей незаинтересованности в дальнейшем существовании города непосредственно у её новой границы. Предложено тесно блокировать город и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбёжки с воздуха сровнять его с землей. Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты… С нашей стороны нет заинтересованности в сохранении хотя бы части населения этого большого города".
Документ этот напечатан в материалах Нюрнбергского процесса (изд. 3-е, М., 1955, т. 1, с. 783).
Указание это повторялось неоднократно. Так, 7 октября 1941 года в секретной директиве верховного командования вооружённых сил было: "Фюрер снова решил, что капитуляция Ленинграда, а позже — Москвы не должна быть принята даже в том случае, если она была бы предложена противником…" ("Нюрнбергский процесс", т. 1, с. 784).
Кейтель указывает командующему группой армий "Центр": "Ленинград необходимо быстро отрезать и взять измором".
Москва и Ленинград обрекались на полное уничтожение — вместе с жителями. С этого и должно было начаться широко то, что Гитлер имел в виду: "Разгромить русских как народ". То есть истребить, уничтожить как биологическое, географическое, историческое понятие.
Но подвиг ленинградцев вызван не угрозой уничтожения… Тогда, в блокадные глухие дни, в снежных сугробах Подмосковья о ней лишь догадывались, её представляли. Документами она подтвердилась куда позднее. Нет, тут было другое: простое и непреложное желание защитить свой образ жизни. Мы не рабы, рабы не мы, мы должны были схватиться с фашизмом, стать на его пути, отстоять свободу, достоинство людей.
Вот в чём оправдание и смысл подвига Ленинграда, вот от чего ленинградцы и все наши люди спасали себя и человечество, от каких жертв и мук, ради чего шли на любые страдания, мучения, даже не помыслив об "открытых" городах."

Эту выдержку я процитировал по изданию 1982 года. Сравните, как приведённый выше отрывок перекликается со словами г-на Хабенского и со словами г-жи Улицкой. Как видите, то, что было ясно и понятно 36 лет назад, нынешним "моральным дистрофикам" ( по утверждению авторов книги, - выражение появившееся в годы блокады ) уже не кажется таким очевидным.