Израиль. Экспрессия

Здесь солнце больно кариесом,
Скалит щербатые зубы.
Они редки и желты, пылью изжеваны.
И верблюд тоже желтый, его солнце укусило.
Я спросил у солнца, где же песок? Кругом камни и пыль.
Ухмыляясь, оскалило зубы. Это пустыня Негев.


В скалах спрятана соль. Дождь растворяет горы.
Солнце пьет эту воду, соль остается в воде, скользкой как мыло. Берег белый от соли.
Синее, желтое в небе. Белое, мутное внизу, а кругом горы - это Мертвое море.

Припоминания. Беэр-Шева. Полдень. Август.
А мне все кажется, что солнце здесь болеет кариесом.
Удушьем  йом кхамиши предвкушает шаббат,
И жжет песок кортавым дня ассонансом,
И дремлет древа тень, повесив ветви набок.

Вчера был в еврейской поликлинике. Разница лишь в том, что там увидел обдолбленного негра, ждущего приема у психолога. Обдолбленный он потому что ему государство дает метадон и деньги, чтобы жить. А к психологу он пришел, чтобы тот подтвердил, что данный негр продолжает быть наркоманом. И государство дальше будет давать ему метадон!

Умиляют парочки, гуляющие вечером по парку Беэр-Шевы. Держатся за ручки, воркуют... У каждого на боку висит автомат. А куда его девать?

Удивительный памятник стоит на окраине города, на краю пустыни. Бульдозер на постаменте, устремлённый в небо. Ковшом под углом 45 градусов в облака примерился. Трогает это сильно, когда вспоминаешь, что каждое дерево здесь с номером и к каждому кустику шланг проведен. Труд может быть одухотворённым. Но почему не асфальтовый каток?!!

Вифлием. Храм Рождества Христова. Очередь на 1,5 часа. Позади русской группы немецкая. Перед входом в пещеру немцы скоординированно предпринимают маневр обхода русских с флангов и занимают лидирующие позиции. Русские ворчат, но святость места не позволяет предпринять ответный маневр. Напомните, что там немцу смерть?

Стена плача. Почему в христианских святынях всегда сумрачно и сыро, а здесь солнце жарит и от стены как от печки? Но у христиан ничего не растет в святынях, а у евреев кустики из стены торчат зеленые. Подходит ортодокс: дай на синагогу. В кармане осталась мелочь 6 шекелей. Даю. Недовольно качаются пейсы: доллары давай. Нету долларов. Не нравится, давай шекели обратно. Взметнулись крылами пейсы под черной шляпой - ортодокс удалился качаться над Торой.

Тетя Роза сидит на заднем сиденье минивэна. Она толстенькая и коротенькая тетенька под 60. Подбородок тети Розы напоминает о Бабе-Яге. Машина мчится по трассе Беэр-Шева - Иерусалим. Водитель ведет быстро и нервно. Иногда опасно. В такие моменты тетя Роза мечтательно улыбается и ее лицо освещается внутренним светом. Тете Розе хорошо, когда быстро, когда опасно. В остальное время ей скучно и она помнит о своем давлении. Подруга тети Розы Лада говорит: "Роза была байкером". Тетя Роза снова улыбается: "Я начала с того, что тырила мотоциклы. Обожаю адреналин". Я попрошу тетю Розу надеть байкерский прикид.

Его помнят многие. Долгие годы сидел он под ривьерским мостом – благообразный старик с длинными и совершенно седыми волосами, такой же длинной и белой бородой, тщательно ухоженными и гладко расчесанными. Белая холщевая рубаха и штаны без единого пятнышка, идеально отутюженные. Сияющие черным блеском хромовые офицерские сапоги. Лицо в светлых морщинах было покойно и полно внутреннего достоинства. Глаза под густыми седыми бровями смотрели как бы сквозь. Трудно сказать, что они видели, но это что-то и делало его таким, каким он был. Не от мира сего.
Сидел он долгие годы под мостом зимой и летом, всегда в одной позе, полной достоинства – осанисто держа голову чуть набок и прямо спину, руки на коленях ног, одну немного отставив вперед и вбок. И за эти годы стал достопримечательностью Сочи. Удивительно, но совершенно невозможно было понять, что ему нужно, почему он ходит на свое место под мостом как на работу. Хотя, наверное, для него это было делом всей жизни, а делал он лишь одно. Он встречал каждого проходящего мимо благословляющим жестом руки и торжественными словами: «Приветствую тебя, сын Божий!». На любые попытки заговорить совершенно не реагировал. Да и невозможно говорить с человеком, который, глядя на тот же мир, что и ты, видит иное.
Даже смеяться над ним не получалось в полной мере. Рассказываешь в компании о нем, когда заходит разговор о странных людях, а не смешно. Как будто пытаешься описать неуместный посреди суеты большого города храма неизвестной веры. Рассказал, как он выглядит, но чувствуешь, что за фасадом скрывается нечто огромное и непостижимое – какой уж смех. Многим тысячам запал в душу этот старик. Словно от его приветствия в сознании взводился спусковой крючок, ожидающий своего часа, чтобы ударить в патрон.
Для меня выстрел грянул в Израиле спустя много лет после того, как старик тот исчез, наверное, умер. Я ехал в пустыню Негев на верблюжью ферму, и не покидало меня электрическое чувство преддверия всю дорогу.
Пустыня прекрасна. Я оставил спутников пить арабский кофе под сенью дерева ситтим, а сам пошел на холм. Ветер, сухость, жар, солнце. Камень и тишина. Они очищают душу, вытряхивают из нее суетное, чтобы осталось вечное. И там, на вершине холма, глядя на блеклое от жара небо и светло-желтый камень, вдыхая высушенный пустыней воздух, я увидел мир таким, каков он есть.
Человек душа Бога. В каждом один образ, но в каждом свое подобие. Просветленный взгляд видит я в Я и ты в Ты. Он видит единение мы в Мы, и слияние иного с Иным. Все творение – это бесконечное явление Единого Бога. Просветленный взгляд видит Лик в лицах. Приветствую тебя, сын Божий!