Московский счёт из книги Сберкнижка

* * *
Утром в окне запотело стекло —
Осень раскинула сети.
Птицы летели туда, где тепло.
Грешные птицы — на север.
Я подсмотрела небесный конфликт.
Точку поставят метели.
Мне уже снился осмеянный клин —
Грешные птицы летели.
Я притворюсь, мне теперь все равно —
Их направленья, высоты...
Разом задерну сырое окно
И за окном эпизоды.
Буду ждать вечер, в углу воскопад
Сонной свечи. Что же ей снится?
Угол. Окно. Ввысь уходит тропа.
Я. И грешнейшая птица.
1989, сентябрь.
Волгоград
116 117
* * *
Р.Н.
От первой звезды в сочельник
До Рождественского поста
Не будут иметь значенья
Пригородные поезда.
По четным и по нечетным
Дневные, ночные — они,
Подобно машинам счетным,
Шифруют чужие дни.
Чужие несут чемоданы.
Несут заботы и сны...
Механически неустанны
От божественной новизны,
Качающиеся вагоны
Вымарывают нас —
Пассажиров земной иконы,
Необживших иконостас.
Так уж вышло: под звездочкой славить.
Ты — на север, а я — на юг —
Прошагать, прослужить, прославить
Постом замыкаемый круг.
* * *
Придумай, пожалуйста, имя этой воде!
Который день мы в лодке одной плывем
От пятницы — пять! — к середине жизни —
к среде.
Хочет и отчество знать водоем.
Может быть, желает он и фамилию, и
Гражданство свое обозначить — чтобы забыть...
Тебе же тоже нравится каплей в глубь земли
Просачиваться. А выше — ангелом быть
В то самое время, когда
Бог в горячие руки берет текст,
Отжимает его, как прачка, и вода
Поднимается. И скоро пойдет Ковчег!
118 119
* * *
А ты все высматриваешь из колыбели.
Все выглядываешь, что с нами завтра?
Выспрашиваешь приговор на завтрак
И на ужин — глоток русской лени.
Хорошо, пусть будет еще одно завтра,
Когда рекой Москва вложена в берега,
Когда сыновья и пасынки подались в бега,
Когда история пишется выдохом, а ты — не автор.
* * *
Все призрачно: ты выдыхаешь дым,
Берешь глоток машинного напитка
И думаешь, что выйти молодым
Куда почетней. Либо — от избытка
Кофейных зерен в зеве очага
Свои затоны углубляешь пыткой:
Выходишь, позже входишь в берега,
Пьянеешь пригласительной открыткой.
Конечно — в горы!
Там твои следы,
Наскальные, не сглазили потомки.
А призрачные блики от воды
Подобны лицедейству автогонки.
И я все явственней: «Купи мне парашют!
Пожалуйста! Здесь нет пожарных лестниц!»
...О, Господи, не часто я прошу:
Не умер он, но ты его воскресни.
120 121
* * *
Никак не наполнится Луна.
Обжегшись на молоке, дует на облака,
Отказывается от молодого вина,
Поцеживая бражку из ковшика пока.
Луна одна. И нет полнолунней ее.
Вокруг водят хороводы реки и сады.
Землю роют ночную небесную кроты
И сазаны пролетают сквозь нее.
Молодые мужики матерят несклад,
Старцы можжевеловый цедят настой.
Старицы глядят на Луну и уходят в рай.
Девицы пиво пьют и плюются — отстой!
А если с другой стороны теплится другая жизнь,
Если в этом яйце младенец другой ворчит,
Знакомой пустышкой в скорлупу стучит
И просит молоко как ян-инь?
* * *
Громоздкий тополиный пух
И улицы большие.
И кажется совсем не вдруг —
Мы вместе, но чужие:
Ты колешь греческий орех
Усердьем мегалита
И рассуждаешь мне про грех
Задумчиво-открыто.
А я давно еще не здесь;
И кофе не пролито.
И обезличивается месть
Улыбкой Гераклита.
122 123
* * *
Нас мог наблюдать угол дома
В проеме окна-бурелома —
Задумчивый угол напротив
Распахнутого окна.
А между — дожди и сиянье
Безрадужное. И слиянье
Рассеянных взглядов напротив
Отсюда — ощупь дна.
Да нет же — стены или тверди!
Послушные лица, поверьте,
Так долго взрослеть напротив
Я не могла одна...
Они понимают сквозь ветер.
И будто бы каждый в ответе,
Расходятся вглубь — не против
Сна, чья тень бледна.
И что, что и нас наблюдали...
И что, что застенчивей стали...
В сумерках угол напротив
Распахнутого окна
Все так же тревожно зеркален.
И Авель — проснувшийся Каин.
Той же он крови и плоти.
Прищуришься — вечность видна.
* * *
Угрюмый дождик нечего учить
В объятья брать лохмотья ладных крон.
Но ни за что теперь не отличить
Мирских от пластилиновых ворон.
Тут мокрый ворон скажет воронью:
«Конечно, сыро. Но оно и что ж?!»
А мы, не приближенные к вранью,
Перемолчим с тобой и эту ложь.
124 125
* * *
Дышать в трех шагах от восьмого
чуда света,
вытаптывать зонтом небо над
суеверной Москвой.
И если коллекционный,
то двадцать второй орден Победы
будет вручен вместе с девятой монетой
константиновской.
И восьмою пятницей
на неделе,
не страшась ни десятого,
ни сорок первого дня,
не обещая крестик нательный
на деле,
и две мучительные,
как четыре радостные, недели
навсегда останутся
у меня.
* * *
Лил дождь, а дядька под зонтом задумал клумбу.
Дождь лил и лил, а тот воскресный дядька
(С восьмого этажа, казалось, грубо)
Под окнами мне сад закладывал. Присядь-ка,
Ведь воскресенье, утро — грех долбить
Сырую глину. Рядом экскаватор
(Игрушечный — с восьмого этажа),
чтоб подсобить,
Ковшом могучим разрезал экватор.
А может, это правда — центр земли?
Или вселенной? Или понемногу
Мы приближали радость, как могли,
Прокладывая в лучшее дорогу?
А на решетках окон воробьи
Пережидали дождь слепой и смелый.
И восхищались дядькой, и могли
Признаться в том, что каждый неумелый
На жердочке пережидает дождь.
И как же они звонко хохотали,
Когда я с «дядькой» рифмовала «вождь»!
И плакали они. И улетали.
126 127
* * *
На почту лучше идти налегке.
На почте всегда полно новостей
О тех, кто рядом и кто вдалеке
Приветики шлет и ждет вестей.
На почту лучше идти босиком.
На почте всегда готовы обуть
И тех, кто на почту летел бегом,
И тех, кому совсем другой путь.
В почту лучше не выходить.
Лучше и адреса не иметь.
Но как иначе тебя убедить,
Чтоб не идти на смерть?
128 129
* * *
Такого солнца еще не видело утро:
Слепой тополиный пух легче света,
Ярче соседа — непоседы и балагура —
Он ложится ему на плечо. Скоро лето
Клубничное. И воздушно, и душно...
Скоро в дождь — долгожданный, слепой.
Как же мне нравится быть послушной!
И — след в след — за тобой!
* * *
Май крадется на дрожащих лапах
По шумливым улицам городов,
После себя оставляя запах
Просветленной сирени десятых годов.
А были ветви восьмидесятых,
Где века прошлого виделась синь:
Войну объявили вину и ребятам,
Дважды входящим в один магазин.
А ближе к полдню, ближе к Победе
Умер герой той грозной войны.
Мы удивились, мы были дети —
«Беломор» закурили — в полвины.
И — как фронтовые — за давешний срам...
Поминаем. Несем фронтовые сто грам.
130 131
* * *
Додедовские языки не зря возникли —
Понимаю, что здесь мой дом.
Прорастает бамбуком тростник, или
Мальчик шепчется со Христом?
Затмевается, что ни ночь — Луна.
Что ни день — Солнце просится в колыбель,
В мой дом, что похож на слона,
Осторожно садящегося на мель.
А Он (слон, Человек) вышел прохладный
из вод речных.
Он выплыл, холодный, из черных рек,
Из холодных страхов, из страхов ночных —
Словно Трою скалывающий древний грек.
* * *
Встречу в «Домодедово»
Ладненько одетого
Мальчика из Бутово,
Весело обутого.
Он кормит крошкой голубей
И напевает: «Не убей».
Он строит птицам глазки
Совсем не по-кавказски.
Весь безупречно нежный...
Что делал на Манежной?
132 133
* * *
На севере веселый дождик лил,
Не долго: минутдвадцать — полчаса;
Начальник подчиненную хвалил,
Как свойственно начальству, за глаза.
Кончался день рабочий. Все зонты
Дежурные разобраны давно.
Честной народ переходил на «ты»,
В пивбары направляясь и в кино,
Когда на юге бил неслабый град,
Срывало крыши даже у людей:
В бескрышном доме пил аристократ
За здрав природы, в упомян идей.
Вздымались кроны, дерева пошли
И тут же пали — завершен парад!
Скулили птицы — молнии их жгли.
Премьер-министр не выдавал наград.
То холодел, то в жар был впасть готов
Один из самых русских городов.
Он — не один из русских городов —
Всегда повсюду ко всему готов!
* * *
Там горек дым притворный поначалу,
Где дом туманный разрезает снег
И железнодорожник одичало
Живет и пашет в маленькой стране —
Германии???
Так он — лишь часть макета.
А где-то поезд, штольня, снежный дым...
И год за годом мы бываем где-то
Сечением, и часто — золотым.
134 135
* * *
Принципиально не учит иврит,
Не пьет по утрам напиток «Тан».
Что же он такое творит —
Верно, небаховский Джонатан?
Его братия выше двадцатого этажа,
Высоток добротных выше!
Он открывает третий глаз у бомжа,
Спрятавшегося на крыше.
Вот-то дело бродягу глумить?
Дело, что ли, судьбу ломать?
«Надо бы жалкого накормить», —
Подсказывает бродяжья мать.
А Джонатан все долбит бомжа
Клювом — со знанием дела,
Так, что с крыши слетает лежак.
А душа не хочет из тела.
* * *
Спросонья
все предчувствия, как сон,
И спящий рядом —
не всегда реальный.
Вполне резонно —
вспомнить про озон
И носовой платок мемориальный.
А спящий рядом, он давно не спит.
Плывет из кухни слабый дым кофейный.
Заложен нос, а кажется, убит
Инстинкт самосохранности трофейный.
Хотя не собран веский компромат
На немощь тела и на дух бессильный.
И долго тужится кофейный автомат,
Задумчивый, как аппарат доильный.
136 137
* * *
У новых эмигрантов жизнь, как жесть.
И, что ни делаешь, все не растет кокос.
Пожалуйста, подайте на поесть
Халявный хлебушек, чудак Иисус Христос!
Примолвив чудом, как авторитет,
Он вынужден теперь пролить вино,
Хотя в цене покруче раритет
И объявляют слабое звено.
День говорит хорами голосов
И с эмигрантов собирает дань.
И очень скоро не придет на зов,
Не скажет Он «Иди!», а только —
«Встань!»
* * *
Я, как всегда, абсолютно одна.
Красная площадь видна из окна.
И тростниковая роща.
Наших младенцев не помнит луна
Но, улыбаясь, заметит она,
Что нужно быть проще.
И позабытая выйдет слеза.
В небе неясном гарцует гроза.
А хочется солнца.
Знаешь, и пусть мне приснится роса
И неприрученный взгляд в небеса.
И то же оконце.
Та же старушка и тот же старик,
Добрый колодец, и бледный родник,
И холодеющий шепот.
Нам бесполезно срываться на крик
Самых наивных в народе интриг.
Это — лишь опыт.
138 139
ДЕТАЛЬ
ЭТО —
прошлой жизни деталь,
Незначительная,
скрытая молчаливой шторой,
Абажуром,
свет выбрасывающим вдаль,
И дверью входной,
нет больше у нас которой.
Казалось,
проще некуда:
адрес сменить,
Жалюзи — поажурней,
ночник,
что всегда под рукой,
Разобрать будильник —
чтобы некому было звонить! —
На винтики, на детали...
Вестью плохой
Кажутся скрипы дверей,
заговоры гардин,
Терзания выключателя.
Кончился свет.
А вместе с ним
и валидол, и валокордин,
И другие детали жизни,
в которой нас нет.