вена

речь и речь случились легко. водная субстанция каналов, столкнувшись с необходимостью со мной взаимодействовать, спрятала склонность города замыкать обьект на самого себя, переодевания в тоталитарную силу. теплым ветром, зарывающим могилу тоски архитектурных фасадов – предел католической молитвы, беспредел забытой антиквы

начало с монетами и ножом первым вечером: наделять смыслом и ритуалом предметы, которого нет в жизни. тогда страх неизвестности, в котором город смотрелся анонимно

перед репродукцией заложенного Моисеем в медный крест змея я, ничтожась, чтожится, как фимиам. шрам на спине – это прибитая эклектикой ненормального множества крестов змея. смывает часть виртуальных образов с сетчатки до ее появления. танцем-там в «тогда» Эроса и Танатоса утверждают, что тело не омерзительно, хотя всякое тело омерзительно

переводя кириллицу через Дунай (ой, его каналы!), идти с собой на всякие отвратно-идеологические компромиссы, чтобы быть выброшенной городом туда, где я не могу дышать, так как слишком высоко. или слишком низко. противиться этому незнанию могу лишь силой молчания. с очевидным, но не менее от этого приятным, излишеством стараний. самоубийство, пусть и анемическое, вызывает своим самоотношением эстетическое переживание, поэтизацию и отклик. этажи и способ перекликаются с искривленным ответом некогда моего бессознательного, вызванного неудавшимся поиском лекарства в виде марок. как и знак «1933» на часах, встречающийся неосознанно, асфальтом темпоральности, удивлен встрече с выплюнутым в хоть какую-то словесность «1945». но и антисловесность прекрасно поладила с открывшими мне Вену примечаниями и историческими референциями. если Вена – скрипка, играющая на глотке, то я – попытка стать материалом для смычка ее обитателям

спиртное горючее, вливаемое по инициативному согласию с собой, смешивается каждый раз в моем представлении со шрамом на спине. трансформированное поэтапно из лика статусности в иллюзорное средство из аптечного арсенала, в подобие моему лекарству, в знак дуальности яда и противоядия от жизни и к жизни. усталость от жизни провоцируют карандаши, пылесос, подушка, зубная щетка, чайник, студенческий Венского университета. и вместо материала для смычка, который обычно древесина (что особенно мне подходит по ступорным повадкам), я-там – меньше, чем спирт, льющийся на приоткрытый шов шрама именно в связи со своей древесной природой. в противовес заказывать венский меланж, чтобы зреть в свою неспособность решиться на этажи, такого же цвета

этот рационализм – шведский стол для чуждой мне дискуссии, в которой поучаствовала одним своим явлением. приятно быть названной и отозванной городом «явлением», открытому суждению о сущности

«тщетность» из реквизитов Тота – колючая щетина, что хорошо научилась бояться. «прямой маг» и битвы как авторефлексивное отношение. ритуал не отыщет зрачки. зрачки Вены были сосредоточены лунными высадками. лунный камень легче недозвучия и тяжелее созвучия нетерпения с отступлением перед поздним пробуждением

 ведь израильтяне курили фимиам перед медным змеем в надежде исцелиться