Увы!

Устал…
А надо как-то жить ещё немного.
Ты отпусти наивного раба,
мой друг Мафусаил,
бесправно непроста
постылая дорога,
натура дерзкая слаба.
И до сих пор 
то в рабстве гнусном,
то свободой пылкой
пытаюсь выпростать,
затерпнувшие чувства,
из коих состоит
застигнутый врасплох
невольный стон
послушного раба.
Порой мне кажется
всё мелочно и пусто,
а иногда – полнёхонька арба!
Упал
и сердцем, и душой,
разменною монетой
в дорожную
клубящуюся пыль
и плавно покатился,
затерявшись средь
бесконечно низко
усердно шаркающих ног.
Увы,
в орнаменте души
ни стиля, ни изыска,
плохи видения в истерике
предутреннего вздоха,
разлука на восходе близко,
истома тает сладкая
изменчивая, нежная
распластано искриста.
Давно уже ни в чём
святой уверенности нет!
И так
не хочется печенье
в гулком сквере 
воркующему стаду
принудливо крошить,
или задев полой фонтан
отдать последнее
уверенного кроя
надменное пальто.
У дурно пахнущего
мусорного бака
небритый щёголь
удивит собрата.
По мне так – правильно!
И всё равно не то.
Прыщавый хлыщ
картинно дарит
глухому мрамору
под взором бронзовым
до неприличия
краснеющие розы,
надменно хмурит брови,
пытаясь обуздать зов плоти
до и после брака,
подрагивая кожей по-коровьи.
Бездомная
протрусила собака,
случайно обломав
на клумбе причудливый
сиреневый тюльпан.
Накрапывает дождь
и в голове туман
взор застит,
голос: «Милый,милый!»
спокойно отбирает силы.
Понятно – не придёшь!
Пора бы возвести курган,
чтоб всё издалека
красиво и завидно было:
болезный и немилый,
отчаявшийся, ветреный,
постылый ждёт до сих пор,
и вот его могила,
а в ней истлело всё,
и даже то, чего ты не простила!