Подборки стихотворений

   Подборка стихотворений первая


(данная подборка напечатана в "Антологии современной
новеллистики и лирики Украины" за 2005 год, Канев)


            * * *
 

Подскажите, как милой шепнуть покороче
связку звуков, ведущую в легкость оков?
От нахлынувших чувств сотрясается почва…
Из заоблачья лучик развязку пророчит,
регистрируя свадьбы на крышах домов.

Пригревает конкретно. Взрываются почки.
Зацветает адонис на склонах холмов.
Жизнь вскипает под каждой обыденной кочкой.
Перелётные прут. Уменьшаются ночки.
В парках – вспышки влюблённо-хмельных голосов.

И среди – на весь мир! – прогремевших звоночков,
мимо мёртвых фонтанов и гордых дубов,
обходя – по безденежью – злачные точки,
мы скользим в высоту локоток к локоточку
и встречаем весны запоздавших послов.

Как тягучи они, мелодично-проточны
очертания млечных мучительных слов!
Свечерело. Беседа журчит неумолчно.
Звёздный клир озирает земли худосочье.
Постовых будоражит экспромт каблучков.


           * * *
 

Начало воскресного дня ничем
не отличалось от других, плавнотекущих.
Я блуждал в лабиринте мирских проблем,
и флаг настроения был приспущен.

В городе дождило, и в отдалённых
сёлах капли вЕрхом наполняли кадки,
чтоб к сроку вызревали паслёновые,
когда солнечный ливень массирует грядки.

В городе господствовало несуразное
вИдение величин больших и малых.
А в сирых сёлах половодье красок
вечное навевало.

В городе бездушно-бездарно-бесплодном
лёгочная ткань мутировала от смрада.
А в древних сёлах кислородом свободы
грудь распирало.

В сёлах – окна, ворота, веранды
праздничной зеленью пышно украшены.
А в хмуром городе безотрадно
мокли здания падшие.

В утробе одного я грезил. Она
рядом витала с вьющимися волосами…
На майские ликовала весна,
которую мы придумали сами.

Рассвет тюльпанов застиг нас врасплох
близ любовно-магнитного полюса.
Пройти мимо робких ресниц я не смог –
глаза познакомились.

Когда удивлённый девичий взгляд
скрестился с моим – озарилась Вселенная
мерцанием ясных слов, невпопад
выплеснув сокровенное.

Улыбка зажгла – свежа и нежна –
жизни светило над нами.
Из сонма подруг лишь Ты одна
могла слушать стихи часами...

От рокота памяти стало тепло
в убогом центре прогресса.
На Павловом Поле почти рассвело.
день начинался воскресный.

Я встал с постели. Косой хлестал
в мутные стёкла. Птицы не пели.
В комнате хАос. Ваза пуста.
Я цветов не дарил Тебе с прошлой недели.

Дождь не преграда. Базар только рад.
Мир бесновался беспомощно-дикий.
Ты спала. Ещё не бомбили Белград.
В руке вспыхнули три гвоздики.

Троица чинно входила в жильё,
и, хотя в чудеса я не верил, -
близилось пробуждение Твоё,
перезвон сердец, поцелуев время.


         АРИЯ


Дождь дошептал вдохновенную арию,
и – врассыпную ошметия туч.
Глазки у девочки солнечно-карие
брызжут весельем в июньское парево.
Воздух подвижен, озонист, шипуч.

Сказочно в городе! Глянь: на обочине
(жаль, маскхалаты промокли до пят)
выстроил взвод тополей озабоченно-
бравый сержантик, нерях пропесочив,
а опоздавших назначил в наряд.

Лобную площадь заполнили зрители:
будущий маршал, толпу разметав,
важно прошлёндал в адамовом кителе
к лужице, где головаш уморительный
плещется, фыркая, как бронтозавр.

Сэр Небоскреб с воробьями сражается
(шустрый их вождь оседлал водосток).
Свистнула грозно гераклова палица…
Нехотя птичья снялась авиация,
дружной армадой порхнув наутёк.

На остановке автобусной паника:
цепь разорвав лукоморную, кот
мчит на свиданье к невесте чернявенькой…
(Как вам, ребятки, моя отсебятинка?)
Сказочно в городе! Время плывёт.

…Полдень. Зенитное право используя,
лучик–проказник напорист и жгуч.
Дёрнул у бочки обшарпанной морсу я,
чтоб подскочила активность глюкозная
и потелёмкал в участок на взбуч.

Мимо пронёсся трамвай переполненный
(душно молодкам фигню щебетать).
Вновь – надвигаются тучи холёные,
небо пленили лазутчики молнии…
Арию дождь замурлыкал опять.


                * * *


Безусловно, мне б хотелось, разогнав забот ораву,
полежать, как на перине,на пушистых облаках,
с высоты обозревая городскую панораму
и парящих над Госпромом эскадрильи мирных птах.

Безусловно, мне б мечталось ярче на вершинах гулких.
Присмотревшись хорошенько и маленько осмелев,
можно было б изумиться чистоте небесных звуков
и послушать на приволье ветра мыслящий напев.

Безусловно, мне б желалось (я из той еще породы,
для которой в кассе держат романтический билет)
снять замшелую одежду, растянуться поудобней
и, пока гарцует солнце, хапнуть ультрафиолет.

Безусловно, мне б досталось испытанье не из лёгких.
Кожа мигом покраснела б, и орнул бы мне, шутя,
флагман облачной эскадры: «Уноси на землю ноги…»
И я зыркал бы в тревоге: где ж Зеркальная струя?

(Безусловно, мне известно, что меж ив запрятан прудик
в толстых стенах из бетона,где прохладная среда.
Летом дети в водоёме коротают время чудно,
ибо с влагой напряженка в центре Харькова всегда.)

Безусловно, люди в ризах мне б грешочек отпустили,
что я щучкой бухнул в воду, остудив свои бока…
По брусчатке громыхают близ меня автомобили,
а над Оперным театром проплывают облака.
 


          * * *
 

Бывалым рыбакам какой резон
съезжать с прикормленной макухой сижи?
Пораньше встать, чтоб солнце горизонт
с востока обожгло полоской рыжей.

Брести чрез лес довольным, словно слон,
и знать: садок к обеду взвоет грыжей.
Но разве рыба рыболовом движет?
Я музыкой пруда заворожён!

Но всё ж люблю ленивых карасей
на удочку тягать. Навеселе
цедить из фляги мутную бодягу.

Вот вздрогнул задремавший поплавок,
и "лапоть" потихоньку поволок
наживку под злорадную корягу.


            * * *
 

Простыми словами про лес предосенний
не скажешь, как глотку свою ни дери.
Уж запах распадных витает явлений,
на ветках цветные зажглись фонари.

Здесь бархатно-жёлтый, там яростно-красный,
зелёный же, в общем, пока фаворит.
Лес, вроде бы, летний, но что-то угасло,
былой, безмятежный утратило ритм.

Долбит еще дятел, но треск оптимиста
замедлен прощальной волшбой бытия.
Здесь листик упал, там орешек скатился,
и птицы собрАлись в чужие края.

Поёт родничок баловливым бельчатам
про длинную зиму студёной водой:
«Чините дублёнки, сапожки, перчатки,
припасы припрячьте в лабаз дупляной».

Дожди обложные готовят вторженье,
в чащобах кряхтят умудрённые пни.
Простыми словами восславим Успенье
в последние тёплые летние дни!


            * * *


Полгода назад Ты к другому ушла,
забыв попрощаться.
Теперь я крещусь на плывущие облака,
читаю Горация.

Бегаю по утрам на школьном стадионе,
гоняю бомжей, опухших от голода,
не женюсь на порядочной девушке заради воли,
ёжусь, когда сырая погода,
нахально ухмыляясь каркающей вороне.

Плохой приметой меня не взять на испуг,
не сказать, чтоб я изменился очень.
С той встречи Осеней мелькнуло не больше двух,
пару раз ловил на волне завывание вьюг,
дважды лопались почки
и не было отбоя от летних мух.

В памятную годовщину хочу запечатлеть
заплаканные глаза октября
и белые хризантемы,
которыми Лель осЫпал Тебя.
Я решил бросить, наконец, якоря…

Помню серый пасмурный день:
облачный кран позабыли закрыть,
и влага переполнила лужи;
желеобразной массой вливался в метро
народец тележечно-кожаный;
я шагал с поднятым воротником, простуженный,
размышляя над репликой из «Ревизора»
про тупые рожи
и какое впечатление она произвела
на туземцев, ищущих женьшень.

(С точностью, к сожалению, я не в ладах.)
Вдруг окно в Институте искусств распахнулось,
и «Голубой Дунай» запАх
в разреженном воздухе улиц.

Аккорды мажора неслись
в антенно-туманную высь,
сбив с панталыку прохожих.
И в радиусе семи миль –
хоть слышимость город гасил –
мне не было звуков дороже.

Правдами и неправдами я пробрался в класс.
Слепили волосы-протуберанцы.
Колдовали быстрые пальцы.
Венский вальс! Венский вальс!
…Тишина рискнула вмешаться.
Композиторы с портретов смотрели на нас.
Успенский буркнул двенадцать.

Из моего ограниченного лексикона
разве выудишь стоящий комплимент?
Ты дышала сплошным озоном,
я поверил в душевный свет
галактического костра,
приютившего неандертальца…

Полгода назад Ты к другому ушла,
забыв попрощаться.

Теперь плетусь по Сумской парка Горького около.
Клумба, скамейка до боли знакомые.
Ветер шаманит нервное соло.
Я вышел из жизненной комы
голый.

Синоптики на завтра предрекают
переменную облачность.

Солнце проглянет картинно,
жестом неуловимым
щедро разгладит морщины
любящим и любимым.

Мифы мои о семье не развенчаны,
расставанья мукА перемелется.
Я безжалостно нежен с женщинами
и безгранично доверчив,
звонко смеюсь, неся околесицу
первой встречной.

Ты ли Штрауса шпарила на рояле?
Время летит безмятежно-стремительно.
Листья с кленов дружно опали.
Близок сезон отопительный.



                * * *
 

Как-то раз по делам я поехал в седые Карпаты.
И когда в выходные накал напряжения стих,
на случайном лотке приглянулся мне том бородатых,
погружённых в раздумья о счастье, светил мировых.

Книгу я приобрёл – и рассветы сменяли закаты.
После долгих дебатов отрёкся от мыслей сырых.
Из философов мне Эпикур полюбился крылатый,
и теперь не ныряю в глубины гигантов иных…

Я живу на земле, где мелькнули сарматы и анты;
где в ХХ – раздолье для своры шутов и шутих…
А в афинском «Саду» мне предложат обед небогатый
с безмятежной беседой об истинах, вечно живых.


             * * *
 

Кроме периодов перепада температуры
и с взбалмошным бабьём разрывов бурных,
мне претит дряхление мускулатуры
у царя зверей, прозябающего в зоопарке,
на пайке готовой под лампой яркой,
тоскующего украдкой о знойной самке.

Льва гнетёт чувство нехватки кислорода,
особенно, когда он «голодный» подолгу,
ведь древний инстинкт продолжения рода
вынуждает гонады вырабатывать гормоны:
венценосец мечется из угла в угол, неугомонный,
и ярость пленника в рамках закона.

Лёгкие-помпы часто качают воздух:
любимец публики не в духе и предельно грозен.
Посетителей просят удалиться, пока не поздно.
Телефон докрасна раскалила пресса.
Директор распекает смотрителя словом нелестным.
А лёва задумался о невесте…

Безгривая вовсе не требовательна к мужу:
ей прогресс совершенно не нужен;
была бы голяшка антилопы на ужин,
звёздной ночью чтоб стрекотали цикады,
с моря дул ветерок прохладный
да милый умиротворённо мурлыкал рядом.

Львица обитает в африканской саване,
не ведая, что люди умны и коварны;
на симпозиумах они обсуждают обширные планы
размножения в неволе диких животных;
численность хищников общественность беспокоит –
в клетке молодожёнам будет вольготно.

Ниспошли им, Всевышний, счастливо плодиться!
Прогоните зевак, невзирая на лица.
А как львята пойдут – вспыхнут бойкие блицы.
От идиллии сей, прихожу в восхищенье.
Для певца облаков узы брака священны…
Есть на свете Она или поиски тщетны?

Я задыхаюсь, несу понос словесный.
Без любимой не нахожу себе места.
Одиночество в малых дозах полезно.
Бесчисленные миры. Слепящие Солнца.
Космический шторм. Рык богоборца.
И мне ничего, кроме искренности, не остаётся.


        * * *
 

Вам хихоньки да хахоньки,
а никуда не денешься,
когда листочек махонький
к земле крылит на бреющем.

Жизнь звёздная закончена,
и прелью пахнет приторно.
Остались горько-сочные
нам ягоды не считаны.

В них первыми морозами
бобыль ноябрик втюрился.
Под небесами грозными
всё веселей на улицах.

А дедушка задумчивый
разводит антимонию,
внучку шепча по случаю,
что дни пошли холодные.

Но тот его не слушает,
вовсю смакуя сладости, –
не знающий бездушия,
взволнованный и радостный.

Доест малец пирожное,
зацепит ветки с крашенью
глазёнками тревожными,
чудес не открывавшими.

Пылает без оскомины,
теплом людей одаривая,
как снадобье любовное,
рябиновое зарево.


         * * *

         Наташе Зимовец

В звонком воздухе светлая тайна
звуков чистых, магических, плавных.
За гроши не распродали мы
чувство чуда морозного рая
в час, когда напряжённо мерцает
зодиак слобожанской зимы.

Ощутимо прибавил морозец.
Закружились снежинки-стрекозы,
зазывая на джигу меня.
Разве скрип первозданного снега
не наводит на мысль о побеге
от бездарных картин бытия?

Молодецки взметнулись сугробы.
Месяц выскользнул грозно дозорить
над позором державной реки.
Затрещат ледяные доспехи
репетицией сдвига эпохи,
и прохожий сожмёт кулаки.

Но высокой лирической прозой
стужу сердца излечит берёза,
и любовь заструится в домах.
В ожидании зоркого солнца
бесконечная музыка льётся
о лучистых славянских глазах.

В зимнем воздухе тихая тайна
звуков тёплых, волшебных, кристальных.      
На груди замирает Она.
Озарения гаснут мгновенья,
и над зыбким алмазным забвеньем
благодарная звёзд тишина.






Подборка стихотворений вторая




         * * *


По прерии мчать на мустанге,
жюльверновский быстрить фрегат.
Шагать в македонской фаланге,
цикуту цедить, как Сократ.
Энергией плещущий Вагнер –
героики вечный гарант.

…Куда я, никчемный, ни гляну,
форсировав сдуру Ла-Манш
иль в гости наведавшись к янки, –
везде суета и мираж
да запах закусочных пряный.
Квартира. Машина. Гараж.

В сердцах повторяюсь нарочно,
прокисшую жидкость кляня:
смакуй перестроечный пончик
с безумьем в глазах дикаря,
пока свою жизнь не прикончишь,
как в праздник – армянский коньяк.

Но если над облачной крышей
рубильник мечтаний отжать,
то, может, пошлется нам свыше
немного мыслишек-деньжат
и кто-нибудь, странный, опишет
египетский квак лягушат.

Затем, бормоча извиненья,
фортуну поставить на кон
и Цезарем стать на мгновенье,
во сне переплыв Рубикон…
А после, под зала шипенье,
стихи пробубнить в микрофон.



           * * *


Cмутно начался двадцать первый век
нашей эры в земной обители.
Неужели извилины растерял Человек?
Неужели кометы кого обидели?

Мы трудимся в поте лица, толпимся у касс,
спешим на концерты, раздеваемся в спальнях…
Но задумывается ли кто-нибудь из нас
о делах на планете многострадальной?

Стремителен мысли суровой полет, –
это Разум хоронит цивилизацию!
Кто нам вслух размышлять не дает,
кто мозги затуманить старается?

Кто золотому тельцу не люб,
того травят бесстыдно-бесчестно.
Почему пустует дискуссионный клуб?
Отчего не возмущена общественность?

Пока кумекали, где демократию спасать,
марши трубя парадные,
рук человеческих сверхзвуковая краса
обрушила небоскребов громады.

Пока гадали, кто из пришельцев покрал
в окрестностях Мытищ гелиотропы,
тающих ледников девятый вал
затопил пол-Европы.

Пока допытывались дотемна,
чья вина в неполадках озонового экрана,
триста тысяч невинных насчитала волна
из Индийского океана.


Пока нащупывали связующую нить
в набегах пустынь беспощадных,
землю обетованную продолжали делить
взрывами на танцплощадках.

Пока в Грозном-граде орудовали грозные
то ли Тор, то ли Микал, то ли Арей…
Но какие боги осушат слезы
русских, чеченских… всех матерей?

Способны ли боги запечатать Этну,
наложат ли вето на Амазонии лес?
Атлантида сдана пучине в аренду,
в пламени храм Артемиды исчез.

Не воскресить стеллерову корову,
атомного «толстяка» в Лос-Аламос не вернуть…
Но ведь можно построить дорогу новую,
выбрать – по звездам – правильный путь,

чтоб наукам-искусствам целиком отдаваться,
сообща масонов умерить прыть…
Устроим, друзья, яростную овацию
последней попытке мир отрезвить!

Потом, не таясь, по тропке безлюдной
к церквушке придем, как было не раз,
и ясно увидим, как белое чудо
с небес опускается в утренний час.

Вот и батюшка на работу добрел:
свежему снегу закажем молебен…
Когда же мы сядем за круглый стол
и решим мировые проблемы?



         * * *


Весна дарила трелей переливы
двоим. В природе каждый атом пел.
Ты слушала мой лепет терпеливо,
и я себе казался слишком смел.

Я распинался приторно-красиво
о том, что мир неимоверно бел.
Ты слушала, как Лесопарк шумел
и на меня смотрела, как на диво.

Тебе достался парень говорливый.
Неслись миры к закату торопливо,
и голос мой взволнованный слабел.

А ты хотела просто быть счастливой
и слушать шепот молодой крапивы
о будничном слиянье плавких тел.



        * * *


Солнышко наезженной дорожкой
держит путь над городом смелей.
Деревца примерили одежку,
выползли букашки из щелей.

Муравьи хозяйничают всюду,
важничают латники-жуки.
Мухи над объедками колдуют,
замерли в засадах пауки.

Беззаботно бабочки порхают.
шмелика блистателен полет…
Подкрадется туча боевая,
и бедовый ливень полоснет

на брожение взрыхленной черни,
по верхам взъерошенной травы…
На асфальте растянулись черви,
пахнет клейким мускусом листвы.



          * * *


Дивное небо. Апрельская ночь.
Уличный шум,наконец,затихает.
Мы на балконе пьём кофе, болтая,-
слушать Каррераса больше невмочь.

В доме напротив погасли огни.
Лунное яблоко катится властно.
С Северной Салтовки ветер контрастный
дует, чтоб мы не остались одни.

Время резвилось: два раза подряд
длинная стрелка порхнула по кругу.
Мы прозевали,в какую минуту
верба примерила новый наряд.

Воздух насыщен дыханьем листвы
(или флюидами близкого тела?).
Ты на колени ко мне пересела.
Очи взметнулись в разгул синевы.

Там, где мерцали расплавы чудес,
вспыхнула звёздочка в месте свободном.
Губы слились в поцелуе надолго,
не догадавшись, что Кто-то воскрес.



           * * *


Когда выходные бегут без следа,
а нервы штормят от апорий, —
мы вещи пакуем в большой чемодан
и мчимся на южное море.

Мелькают столбы — на ходу не сойти,
безумствует ветер бездомный.
Упорно со временем спорит в пути
весёлый, взволнованный «скорый».

В приветных вагонах беседы рекой
про солнечное лукоморье.
Никто не помыслит вернуться домой
без фоток с далёкого моря.

Неважно, в какую солёность нырнешь,
под небом каким заночуешь,
ведь отдых кочующий тем и хорош,
что душу врачует воздушно.

Забудь про дела, отключи телефон,
разбей дорогое спиртное, —
вставай спозаранку, энергией полн,
и топай на тёплое море.

Почувствуй, как тяжесть спадает с груди,
в прибое расслышь лёгкость вальса, —
на гальке валяйся, за чайкой следи
и чёрте-чему улыбайся.

Когда, загоревший, покинешь сей рай
и станешь дышать априори, —
почаще поездку на Юг вспоминай
и мирное доброе море.



         * * *


Глотнув из потного стакана
сумбура смеси ледяной,
затлевший,прыгнешь в прорубь ванны,
пребольно бахнувшись спиной,
и животворный кран гортанно
плеснёт полярное вино
на исстрадавшееся тело,
целованное солнцем вскользь
по-майски страстно,неумело,
включая шею,щёки,нос,
как зачарованный Отелло,
Её коснувшийся волос
под звёздами киприйской ночи
в те неспокойные года,
когда венецианский кормчий
гордился флотом и всегда
был недругов зубастых зорче,
а московита борода
ещё мела изгиб дороги,-
вдали табун пылил на луг,
о битве грезил холм пологий,
в лесу бродяжил дерзкий дух,
соловушка рыдал в восторге,
и время замирало вдруг...



                * * *


Мы пошли за земляникой в лес сосновый утром ранним.
Солнышко едва вставало. По реке гулял туман.
Комары вгрызались в тело, как голодные пираньи.
Всю дорогу громко лаял увязавшийся Полкан.

На траве роса лежала так обильно-хлебосольно,
что намокла сразу обувь, став тяжелой и сырой.
Мы преград не замечали, наслаждаясь бодрым соло
голосистой незнакомки и дышали резедой.

Воздух свежий и прохладный, наполняя альвеолы,
заставлял трезвее мыслить и весомо намекал:
«Если вы хотите с верхом туес ягодой наполнить,
надо торопиться, ибо в бор валит и стар и мал».

Мы не вняли наставленьям в это бархатное утро
и ползли, как черепахи, обалдев от красоты.
Забывая про работу, я удачно каламбурил
и дарил тебе, как рыцарь, откровенные цветы.

А овчар большеголовый в руки долго не давался,
прыгал, как умалишенный, преданно хвостом вилял, –
муравейник растревожил, ежика пугал напрасно,
метки ставил где попало, сделав дружеский оскал.

Только возле самой речки, где кувшинки млели в ряске,
состязались водомерки, язь охотился на мух,
пса мы взяли за ошейник, перешли мосток с опаской,
а с пригорка с юной силой в ноздри бил смолистый дух.

По тропинке мы взобрались ближе к синеве певучей,
углубились в молчаливый, строгий, сказочный, густой;
по настилу бурой хвои шли, отбрасывая сучья,
и дивились, как московки ловко пьют грибной настой.

Наши слаженные глазки с зоркостью всегда дружили
и усердно кочевали около, вблизи, вдали.
Попадались дрок, бессмертник, сыроежки в паутине…
Только розовато-сладких отыскать мы не могли.

Так уж получилось, други, что когда мы отпуск взяли
и наехали в деревню, снежнo ягода цвела;
из-за сильных частых ливней слабо проходила завязь,
но теперь, на вёдро глядя, веселей пойдут дела.

На совете мы решили, что спешить домой не надо;
завтра – уезжать на море, и, рассудку вопреки,
пусть на целый день нам станут жизнерадостной наградой
клеверный ковер, стрекозы, говор вдумчивой реки.

Ужиком петляла Мерла в сочно-красочной долине.
Мир речушки беспрестанно бредил, буйствовал, бурлил.
В камышах гнездились утки, пьявки извивались в тине,
а на берегах толпились пижма, зюзник, девясил.

По мечтательному склону ноги нас несли недолго.
Жук, кружа над водоемом, дерзкий протрубил сигнал.
Мы стремительно разделись, пса позвали на подмогу
и гуртом ввалились в воду, рыбью молодь распугав.

С нами словно забавлялся любознательный Солярис.
Облака гопак плясали, солнце пело и пекло.
Досиня мы накупались,
докрасна назагорались,
допьяна нацеловались
и, когда уже смеркалось, пошагали на село.

А под звездной плащаницей думы хмурые бродили:
что расскажем поселянам мы про ягодный народ, –
как живет он поживает в царстве мхов, трухи и гнили,
с кем воюет, дружбу водит и кого на пир зовет.

С шишками и васильками в час чудесный, луноликий
огородами прокрались, скрыть желая наш позор…
Мы на кухне пьем с друзьями чай с вареньем из клубники,
и про тот поход бесславный вьется плавный разговор.



             * * *


День степенно прощался с проворной рекой,
а закат растянулся в моей голове
на бесчисленный лепет мгновений. В траве
светляки зажигались умелой рукой
анонима. Нахлынула ночь. Гулкий зов
пробуждался, и той же железной рукой
рассыпАлись созвездия над головой,
на глазах разрастаясь в огромность миров,
посылающих Солнечной – летошний свет,
несказанное имя готовых открыть,
чтоб безмолвно Вселенной стремить во всю прыть,
осмысляя бессмыслицу пройденных лет...
И тогда задышал-зашептал мир земной,
и пытались окликнуть меня светляки.
Я внимал им, но видел слиянье реки
с одинокой звездой, с дерзновенной звездой.
Раскалённые мысли роились во мгле,
но прохлада бежала меня стороной.
Колыхался в безвременье взор ледяной,
вдохновляя морщины на гордом челе.
Но привычно несла караул в небесах
и душевно сияла на землю луна.
Неужели враждебно-глухая стена
будет вечно гнездиться в беспечных умах?
Я ловил каждый муторный вздох пустоты,
и фантомы миров соглашались со мной.
Пламя памяти спорило с бледной судьбой,
но в просветах мерцала далёкая Ты.
Как Тебе там поётся в круженье светил:
бессловесно-бессонно-бескрыло, как нам?
Я решился поведать печаль светлякам,
но речной непокой огоньки погасил.
Кроткий ангел в предутрие падал на стон,
трогал лоб неземной мой, от ветра – хмельной.
Бесконечной дорогой я плёлся домой
к дорогОй с головой трубадура времён.



       * * *


Метались молнии-газели,
штормил чернильный небосвод.
Литавры яростно гремели
в оркестре ливневых длиннот.

Земля,дошедшая до грани
(ржаному пеклу есть предел),
дышала влагой долгожданной,
и пульс отчётливей звенел.

Листочки враз помолодели,
взбодрилась модница-трава...
Скажите,звери,в самом деле
Горох с грибами воевал?

Их будет много в тайном месте-
лисичек,рыжиков,маслят...
Уж дождь докрапывает песню
и птицы здравицы вопят.

Уносит тучи ветер-лоцман,
к реке ручьи журчат бойчей.
Через мгновение начнётся
атака солнечных лучей!



        * * *


Поцелуем вопьёшься в меня,
насладишься наплывшим экстазом.
Ужаснутся часы, семеня,
наблюдая мужскую экспансию
на Тебя.

Осторожно встревожу зенит
похотливо-стыдливого лона.
А диван наш скрипит и скрипит,
и не видно конца разговора
о Лилит.

Удивлюсь, и друзьям невдомёк,
что желанней медвяные губы...
Засмотрелся прозрачный чулок
вперемешку с трусами и судьбами
на Восток.

Вот бы сценку припомнить потом
из извивов дикарского танца.
Разбежимся... и снова сольём-
ся в тайфунно-земных вариациях
под Дождём.



        * * *


Вы видели ночные облака,
бегущие по дремлющему небу?
(Так иногда чернильная строка
блуждает в дебрях к свету.)
Ошибка вышла:облака висели,
а звёзды продвигались в вышине
к астральной цели.
(Может быть,к Луне?)
Заворожённый гонкой беспримерной,
я ощущал вибрацию Вселенной.
Одышка нарастала бытия.
Внезапно Новая своей могучей вспышкой
повергла в изумление меня.
И осмотрев фантомные места
от Лебедя до Южного Креста,
я осознал:поэзия проста!
(Когда чуть-чуть рождает чудо слепо?)
На склоне лета в поисках ответа
рванули облака,взяв курс на Лувр.
И,глазом не моргнув,
скажу,что нынче ночью
в час творческий,мучительный,непрочный
дождя незвёздного не ждите,в снах паря.
Он днём на улицу мне выйти не давал,
устроив капелек стихийно-шумный бал,
но к вечеру растратил пыл
и отдохнуть решил,
оставив облака сторожевые
со звёздами соперничать в эфире.



                * * *


Скоро осень зажжет колоссальный костер всесожженья,
огласится пространство протяжными криками птиц,
повсеместно порхнет наважденье бесцельных кружений,
и безбрежье небес отразится в лазури криниц.

Я люблю это время вопросов тягучих броженье,
когда мысли блуждают по тверди сократовых лиц,
и в хрустальных сосудах ума пробуждается жженье
и стремится вспарить за пределы привычных границ.

Невозможно тогда не заметить томленье рожденья
и скольженье прославленных элементарных частиц.
Но враждебная взвесь не спешит ослаблять притяженье,
и нещадно займется ненужная тяжесть страниц.

Мир в глазах на куски разлетится, как в день пораженья,
за единое слово начала вдруг бухнешься ниц…
Под знаменами лета я трепетно жду приближенья
одержимых невзрачных холодных осенних зарниц.



           * * *


И каждый долгий день одно и то же:
планёрка, задержанье, бред чернил.
Будь я на добрых десять лет моложе,
живей бы недосып переносил.

Неделю воскресенье подытожит.
Я отдых безоглядный заслужил.
Но на футбол прикажут. Свет не мил.
Начальству возражать – себе дороже.

За два часа на стадион пригонят.
Проглотишь пирожок-тошнотик с горя,
запьёшь заморским ядом певчий дар.

Мордует чадный шар нечиста сила.
И девушка давно меня забыла.
И недочитан "Солнечный удар".



          * * *


На зорьке бессвязно лопочет камыш,
слегка потревожив прибрежную тишь, –
слова раскодировать просто.
У дамбы сторожко сидят рыбаки,
уставясь на замершие поплавки.
Ветрун пробирает до косток.

Вдобавок и рыба – хитра и мудра! –
не хочет клевать, хоть прикормки – гора;
у дна шевелит плавниками.
И речь-перемолвка стоит у ракит:
давление падает, Палыч кряхтит,
знать, дождик всплакнет над полями.

Компашка спасаться, однак, не спешит:
пошел для сугреву разбавленный спирт
с мучным закусоном «на случай».
«Под мухой» нет дела до божьих интриг!
Меняем наживку. Грузила – бултых, –
круги по воде холоднючей.

А солнышко в небе сентябрьском вышей,
по хатам шныряет, будя малышей.
Лесок на глазах меденеет.
Коровы-красавы у птах на виду
шуруют напиться в зеркальном пруду…
Пора собираться в селенье.

Удилища связаны. Собран рюкзак.
Сухими остались садок и подсак.
Что баять смешливой подруге?
Яд-девке златую листву принесу,
белесый туман, ледяную росу
и воздух магнитно-упругий.



                * * *


Без лишних слов нырну в спасительный туман,
пройдусь по мостовой, бордюрами стреноженной,
и легкими вобрав разрыв-травы дурман,
почувствую в себе бунтарский дух художника.

На небе ни звезды, хотя и нет дождя.
Напомнят мне, что дни давно царят осенние,
лишь запахи листвы, которые твердят,
что пробил час утрат, а значит – вдохновения.

Расстались мы вчера (точней, за пять минут
до полночи), когда взбесилась пташка певчая.
Положим, я не шут гороховый. Зовут
пустырь и сырь. Сказать, увы, мне было нечего.

Я воздухом тугим порывисто дышал,
в погасшее окно заглядывал воинственно,
обыгрывая факт, что в базисе – провал.
Отсюда и надстрой под знаком кабалистики.

Куда податься мне, когда все вкривь и вкось?
Крамольный винегрет канючить замороченно
иль кровушку волков попробовать на вкус…
Прозренья нет как нет. Какое, к черту, творчество.

Всерьез про пять минут нам стоило б всплакнуть,
мелькнувшие без слов загадочно-целительных.
У дома проброжу свой гнев, а поутру
с цветами проскользну, покуда дремлют жители.



               * * *


Кто бедный, а кто богатый – становится ясно,
когда зима вступает в права. Холода
заставляют людей одеваться теплее. Краски
на масках лиц бушуют ярче. Вреда
дымный мороз домам не приносит. Трамваи
штурмует народ. Слюда на деревьях горда
родством со снегом. Впечатления нарастают
и вычислить ауру солнца не составляет труда.

Оранжевый диск не греет. Горожане одеты
в теневой ширпотреб и в искусственный мех.
Замерзают бедолажные пенсионеры. Меты
времени торчат из огромных прорех. Не грех
вопить творцам потребительской скудной корзины,
что канули в Лету невзгоды. Бурный успех
не ожидает выживших в катаклизмах. Невинный
снег под ногами бодро хрустит для всех.

Морозное трезвое утро. Почему дороги
не убраны от щедрых осадков – не знает никто.
Маршрутки буксуют, прохожие падают. Строго
на самотек взирает вран. Драповое пальто
из казино выходит под ручку с дубленкой –
забывает о проигрыше, усаживает даму в авто
и газует в небытие. Навстречу мне в курточке легкой
отважно скользит девушка с чувственным ртом.

Зимний воздух рождает драму. Нежданно
пробуждается замысел будущих действий. Рема-
рки жизни творятся заново. Отсутствие лада
наблюдалось на спаде любой из эпох. Задарма
ветер-скиталец дает советы. Не гнутся пальцы.
Слезятся глаза. Впереди – тюрьма иль сума…
А промелькнувшей красавице надо дожидаться
летнего платьица, чтоб сводить мужиков с ума.



         * * *


Если б вы только знали,
какую кадриль в исполнении облачат
мне довелось наблюдать
в улыбчивом небе апрельском;
если б вы только знали,
в каких раздольных полях
под аккомпанемент жаворонков
металась моя голова;
если б вы только знали,
в каком заповедном лесу
я кружился с лимонной листвой,
потревожив семейство опят;
если б вы только знали,
какие лепные снежинки
опускались мне на ладонь
чудной январской ночью
и не таяли, пока я не произнесу
имя любимой, -
вы бы сразу признали
меня самым счастливейшим
человеком на Третьей планете...



      * * *


Ползёт тревожная молва
из мрака Ще-не-града.
Фактура фактов такова,
что правят чада ада.

Калёных клёнов воркотня
разносит приторь мора.
Куда ни кинь, куда ни глянь –
везде следы разора.

Поставил бывший партократ
больших корней задачу.
Заводы крадены чадят,
пустые сёла плачут.

Ведь волчью шкуру впопыхах
не вывернешь наружу.
Острожным рожам в спинжаках
голодных нужды чужды.

Чугуни дачных огород
не расшатаешь матом.
Скарб караулят от невзгод
мандаты депутатов.

Вспылаешь, нелюдям грозя,
смертей зазвавших в гости.
Так смысл в бессмыслице, друзья,
коль голосят погосты?

Куём под вздроги смога мы
сынам своим оковы.
Закалки западной умы
вспомочь всегда готовы.

Не широту культурных мен,
не звень научной морщи, –
нам предлагает шоумен
мощнейшей силы мощи.

Амёб пробирочных родня
вещает вдохновенно,
что с русским братом у меня
теперь иные гены.

Достигнет волжских берегов
днепровских плавней ропот.
Разгул майдана нездоров,
сварлив, нерасторопен.

Хмельной закваски перепляс
народным массам – в очи.
В который раз надули нас,
маня водой проточной.

Второй волны кошель тугой
руля дорвался власти.
То был не я, то был другой
обманут в день ненастный.

Свободный от миазмов зол,
иду по кромке грома,
и пышет молний ореол
вкруг головы огромной.

Товарищ грозам и лугам –
член партии ручейной –
отдам за Русь болящим вам
свечение речений.



         * * *

       Виктории Бражник

Двигаюсь в том направлении, где
музыки больше и ближе к звезде,
по небу вольно бегущей.
Я от земли отрываюсь, пока
ночь на дворе и дорога легка
ветреным и неимущим.

Дерзко врезаюсь в кристальную высь.
Скорость такая, что только держись!
Звон нарастает помалу.
Чистой мелодии пламенный лик
прямо по курсу спонтанно возник
монументальным хоралом.

Чудится гул отдалённых миров.
В зыбких условиях мозг нездоров.
Мысли – о чаемой Встрече.
Музыкой полн, улыбаюсь звезде.
Дом наш в бездонном пространстве везде
прочен, хотя и не вечен.

Воздух прозрачен в свободной душе
и – по расчётам – певучих грошей
хватит до млечных окраин.
Мимо комет, метеоров, планет,
мимо впустую растраченных лет
мчусь в никуда утром ранним.

Кода зовёт пилигрима назад.
Солнце заре открывает глаза
ласково, неумолимо.
Где я? В постели лежу роковой.
Рядом – русалка с длиннющей косой
шепчет туманно: «Любимый…»



         * * *


Однажды в будущем разуверясь,
терзаешься, мечешься, но творишь
взъерошенную проточную ересь.
а в ответ – разъяренная тишь.

Утром подышишь на стеклышко часто,
и в просиявшее мысли окно
ворвется мир удивительно чистый –
лучший, чем нынешний, – в одном.

В сплошном цветном тумане увидишь
притихших детишек планеты всей,
слушающих музыку… Аккорды выше…
Магия солнца… Мокрые крыши…
Видение суживается до обычных страстей.

Позавтракав, вспомнишь, что воскресенье.
Поколдуешь над текстами тяжело.
Насколько хватит героического терпенья,
вытрешь пыль, постираешь белье.
ВЫчитаешь из газеты весенней,
что над Невадой кружил НЛО.

Сосчитаешь в карманах копейки болезные,
на улицу выскочишь налегке,
и с небес сойдет на тебя, что поэзия
у каждого мыслящего на языке.

Нырнешь в метро, с толпой смешаешься,
до самой конечной помчишься один.
Выйдешь на воздух – развеется давешнее.
Юго-восточный ударит по клавишам,
и на Клочковскую без всяких причин
свернешь, где на балке последний грош
отдашь за концерты РавЕля…

И неважно, собственно, куда ты бредешь –
лишь бы был свет в конце тоннеля.




               

   Подборка стихотворений третья


(данная подборка посылалась в журнал "Москва")




          *  *  *


Мне повезло, что поздно увидел свет.
Слава богу, что мараю бумагу недолго.
Мои тексты молчат. Но разве обязан поэт
обивать смердящих редакций пороги?

Мне всегда не везло. Я готов дать отчёт
случайному читателю несрочной книги.
Хрен редьки не слаще, но всё течёт…
После Серебряного – чего мы достигли?

Мы ещё гомоним, но голос звенит чужой.
Небеснейшие чернила тоскуют в изгнанье.
Словесные массы бредут в перегной…
Нелегко мне даётся это признанье.

Нереально порой исправить былой огрех,
не оправдаться даже судьбой тяжёлой.
Но свыкнуться с мыслью, что неуспех
лишь торжество соловьиного соло…

Заболев одиночеством по своей вине,
отсылать в пространство нелепые звуки.
Только время и звёзды внимают мне…
По плечу ли смертному горние муки?

Не лгать себе – проговариваться невпопад,
засыпАть и вставать с головой чугунной,
и сквозняк Вселенной, расслышав лад,
начнёт колебать мировые струны…


                ЧАСЫ


       Часы играют в жизни человека огромную роль, и неудивительно, что многие люди относятся к ним с благоговением. Нам известны Часы солнечные, песочные, водяные, механические, кварцевые. Часы украшали макушки  городских ратуш. Знаменитые  ходики  были гордостью каждой семьи. Теперь по утрам своим пронзительным зыком нас будят будильники. Наручные же Часы настолько породнились с нами, что без них мы даже из дому не выходим. Часто мы озабоченно смотрим на их фосфоресцирующий циферблат, и стрелки благосклонно показывают нам наше положение в пространстве. Даже в движении Часы постоянно напоминают нам о себе тревожным биением сердца. Мы заботимся о Часах и при малейшей поломке спешим их отремонтировать. Не секрет, что число пройденных шагов в сопровождении Часов – такая же тайна, как и устройство Вселенной.
       Однажды, рассматривая фотографию одной из спиральных галактик, я вспомнил, что когда родился, Часы внезапно остановились, но, быстро опомнившись, затикали дальше. Для меня остается загадкой: замедлили ли Часы свой ход в честь моего рождения или они поступают так всякий раз при рождении любого живого. Но живого – в мгновение – рождается такое множество, что притормаживай бы Часы немыслимое количество раз, время стояло бы на месте.
       Прошло несколько недель и мне – в память о том событии моего детства – захотелось ознакомиться с механизмом работы Часов. Осторожно вскрыв корпус, я заворожённо уставился на умные детали. Казалось, что меня обволокла родная липкая субстанция, избавившая мой мозг от нечистот цивилизации. Внезапно меня осенило, что Часы созданы по принципу незамутнённого сознания, которым нас одаривает природа при рождении. Верили ли мы в Бога, пока нас не заставили в него поверить? Насильственно впитав в себя предрассудки предыдущих поколений, интуитивно мы пытаемся вернуться к tabula rasa, но жуткое болото мифологем настолько затягивает нас в иллюзорную топь, что мы уже не в силах самостоятельно посмотреть на мир чистыми глазами ребёнка. Мерцающая в смутном тумане жизнь будет лишь слабым эхом ликующего крика новорожденного.
       Трясущимися руками я собрал Часы – в надежде повторить тот первозданный звук, и когда он меня не нашёл – безжалостно швырнул Часы о бетонную стену. Как оказалось впоследствии, Часы остановились за поколение до Армагеддона...



       *  *  *


Она два дня со мною не мила,
привычных слов не слышно и в помине.
Как хочется душевного тепла,
когда виски вот-вот покроет иней.

Метель дорогу к дому замела,
в окно вползает сумрак бледно-синий…
Но нас обнимет добрый Младший Плиний
и вместе "Письма" перечтём дотла.

В походе Рим. Восстал Везувий снова.
Погиб отец. Про житие Христово
по свету растекается молва.

С тех лет не стало на Земле спокойней:
рыдают ледники, на Ближнем – войны…
Спасают снег и нежные слова.



              *  *  *


Жениться – кратчайший способ поставить себя
на законное половое довольствие.
Но жить отшельником, никому не грубя,
и дактилические рифмовать в своё удовольствие,
также имеет весомое преимущество,
а именно – сохранение душевного воздушия.

Многие великобездари бежали Гименея уз,
однако я не заклятый враг женских прелестей.
Но мужчина, на которого давит лирический груз,
даже в Тёмные века назывался – мЕнестрель.
Природа на генном – опыты ставит геройские,
и вверх тормашками летит хвалёное спокойствие.

Но если всерьёз на грубый мир посмотреть,
инстинкт продолжения рода вспыхнет загадочно.
Никто не обмолвится, где обитает смерть,
когда итожит жизненный путь беспорядочный.
Только поэт и рискнёт в ситуации патовой
на миг поменяться местами со штурманом атомной.

На барабанных прочувствовав толщи большой воды,
озаришься легендой про припадок кипридовый.
Но зов океана приносит благие плоды
и вдоволь налюбуешься резвящимися нереидами.
В шатких глубинах мыслезаплыв хаотический
даже простейшими будет воспринят стоически.

Ничего из сказанного не ассоциируется с тобой –
диких губ ощущаю хмельное касание.
Но любовная лирика не исчерпывается судьбой,
продолжая насыщать лёгкое дыхание.
Настоящая приходит, когда и тень Её
вживляешь в ткань обычного стихотворения.



                ПРОЩАНИЕ С ДВОРИКОМ


В тихом безымянном дворике, сдувая дым с воздушных одуванчиков, привожу свою жизнь в порядок. Беспокойно-бессмысленно я разыскиваю прибежище совести, ведь когда ты в движении – искусы искусства продолжают тебя волновать. Я уже не рекомендую землякам приобретать улыбки, а витрины-дразнилки обхожу стороной. Недуги заслуг не омрачают мой сон, но беспросветным утром фантомы фактов тут как тут. Потомки мудрого Богдана продолжают кормить киевского спрута плотью собственных детей, и мне грустно, что я ничего не могу изменить. Грозы гремят над страной чередой, подтверждая прогноз неутешный пророка. Бесполезны библейские тезисы, ибо в умах землян всё больше заторов. Потянуться б израненной ранью, сосчитав звонкие позвонки, и наложить светлое вето на козлиные козни  техасского интеллектуала  касательно иракской нефти. Ещё заманчивей – ведь логики я давно бегу – ладонью прикоснуться к своей неокрепшей плеши и, обгоняя облака, перенестись в сельскую глушь. Деревенский живительный воздух старательно переработает миазмы разума в долгие выдохи медленной меди. Гуд настырных насекомых перемешается с многоголосием пернатых, оперение которых напомнит мне цвет твоего платья. Ты надела его на свиданье с трубадуром трущоб, и семейство камелий я бесстрашно тебе подарил. Видение предельно молодеет, устремляясь в нарастающее завтра. Бесчисленные оттенки зелёного сплетают наивный венок, и стандартные мурашки радостно проносятся по клавишам тела. Заветные приветы близят срок взаимного интима. Сиреневое марево находит ищущие губы, и аллилуйя поцелуев творит ноктюрн любви нескладный. Погружаясь в набухшую влажность, забываю о собственной глупости, ибо имя её несказанно. Завихрения нежности откровенно-беспечны, и легкий ветерок нашептывает рассветную сказку детства. Мгновение медлит, как Гамлет, и неясно к чему мы придём в настоящем. Нагое благо выскальзывает из объятий, и образные галлюцинации неспешно гаснут. О наслаждение пробуждения! О промелькнувшие изгибы  дорог! О робкие пробелы пространства! Я снова в келейном плену дворика, где соседский мальчишка, узнав о подписании Киотского протокола, рисовал в альбоме солнце. Глубины глухи, ведь никто не обеспокоился моим отсутствием. Пытаясь вычислить координаты счастья, я самозабвенно удалялся в запредельные сферы и его подлинные очертания оставил на бумаге. Пусть не всегда рука была тверда, как гегелевские триады, но священный ритуал ритмики не отдан на откуп восторгам торгаша. Давку у книжных прилавков из-за моих творений окрысившиеся выси, конечно, не допустят. На чистоты частотах, о хлебе позабыв насущном и бред презрев литпремий, я с двориком отроческим прощаюсь и – пребывая в ней – я к Ней стремлюсь в безмерье. Туда – где зной выпивает фонтаны, а глаза зажигают радугу для любимой. Туда – где будущее безымунно, а вежды надежды подымаются на Восток. Туда – где наследник котомки постигает ход вселенских крыльев, а ресницы светила вдохновляют первопроходца. В скопленье разноверящих племен дышу на ощупь, во времени дрейфую ирреальном и ереси несрочные рождаю…



                *  *  *


Напряжённо пространства культурных слоёв обживая,
вектор слуха направить в распахнутую глубину,
где в просветах тревожно мерцает черта межевая,
и живое свеченье снимает с очей пелену.

Не страшны познающему нежить, брюзжанье, опала,
ибо пафос движенья к неложной ведет красоте.
Вот тяжёлое слово под честным пером заблистало
путеводной звездой на заждавшемся чистом листе.

В этом буквенном сплаве натужно сжимается время,
робко дышит надежда призывным прозреньем птенца.
Кто-то должен на плечи взвалить стихотворное бремя
и крамольную ношу стожильно нести до конца.

Только чувствовать свежесть хания встречного ветра,
неуклюжей походкой в потёмках шагать наугад,
чтоб однажды услышать мятежную музыку света
и воспеть трагедийно земной невозделанный сад.



                *  *  *
 

Плач палача, носящего плащ с чужого плеча,
отчётливо слышится в противовес молчанию чаек,
лишившихся в шторм привычных небес. Сгоряча
зычный прибой бредовую беседу ведёт, рокоча,
с мрачной тумбой на чутком пространстве причала.

Эхо вечной звучали мне в сердце – как галлов галдеж,
как застывший на циферблате времён голос глоссы,
как разгул страстей сатрапа, от коих бросает в дрожь
каждую клеточку ломкой плоти – врезается. Что ж,
исцеление поцелуями ответит на все вопросы.

Не молвы безмолвие, но путаница цепких границ
запрещает равнинам раскрыть океану объятья,
чтобы встретиться в точке, где Новой вспылает блиц,
начертав для потомков бдение пасмурных лиц
и робкие губы, прозревшие клятвой невнятной.

Уж лучше сверчком-дурачком в пропасти пропАсть,
чем сполна гиблой роскоши пустошь изведать.
Ночью шорохов шёпот разевает червлёную пасть,
и нашествие шершней шершавых, насытившись всласть,
исторгает восторг моему сумасшедшему кредо.

Верстака разверстые  вёрсты, как отзвук былых голгоф,
направлены встречь абсурду вершащейся драмы.
Парус плещется, доколь бури его не швырнули на риф.
Земное пребывание заканчивается катастрофой строф, 
и звёздные полустанки замелькают, как кара кармы.




 Подборка стихотворений четвёртая



(данная подборка посылалась в журнал "Дети Ра")



        * * *


Я слушал тишину не шевелясь
под крышей разгоравшихся небес.
Упорно мысль нащупывала связь
с грядущей данностью, чей лик белес.
Меня пространство стройностью влекло,
и взгляд пронзал ожившее стекло.

Мерцающая будущность росла,
но спящим запрещалось до утра
познать круженье смертного тепла
и с тяглых плеч когда спадёт гора
невзгод, взращённых татем мировым,
сгустившего религиозный дым.

Под масками непрошенных богов
скрывались распри, нищета, позор
загробных ужасов. Но стал суров
безбрежный разум, ищущий зазор.
Вдали зажглись призывные огни,
и космос прошептал: вы не одни!

Мне скажут – околесицу несу,
что надобно наведаться к врачу…
Слепобредущих в сумрачном лесу
от жадной бездны уберечь хочу
и вывести чрез терния клевет
на путь, где нарождается рассвет.

Я вслушивался ночью в тишину,
предвосхищая взвихрие чудес.
Певец бесстрашно душу всколыхнул,
но жаркий крик бесследно не исчез.
Подхватит песню завтра кто-нибудь,
и к звёздам развернёт планета грудь.


       * * *


Как во спальне-развлекальне,
верность сущему храня,
целовал я звёздной ранью
два небесные огня.

Дева голову вскружила,
завлекла в чертог услад.
В облаках мужская сила
овладела всем подряд.

Там, на взбалмошной орбите,
где текут потоки слов,
чувства факелом зажгите,
чтоб любовь пришла на зов!

Пусть судьбу мы ждём подолгу,
но летит вперёд молва:
если сердце бьёт тревогу,
значит, молодость жива.

Здравствуй, вольности начало,
легкокрылости оплот!
Мы вдвоём. Волна в три балла
нас в открытое несёт...

Помнишь, шла ты по водицу,
а навстречу топал я?
Черноброва-круглолица
улыбнулась, как заря.

Полыхнула голубыми
и умчалась на ручей,
позабыв шепнуть мне имя,
что всех краше и звончей.

Полонили-погубили
два небесных на века.
А теперь морские мили
мАнят нас издалека...

С чайками на встречных курсах
начинаем разговор.
Как уста соприкоснулись –
непонятно до сих пор.

Ты не думала стесняться:
косы мигом расплела.
Здесь не танцы-зажиманцы,
здесь – сурьёзные дела.

Губы пели терпеливо,
святости ища предел.
На трепещущее диво
я молился, как умел.

А когда качнулось жало,
к тайне млеющей лозы,
ты сильней ко мне прижалась,
защищаясь от грозы.

Вспышки свежести весенней,
муки майские мои!
От свихнувшихся мгновений
обмирали соловьи.

И, пока стенали дали,
ливнем нежности пьяня,
душу светом наполняли
два небесные огня.

Отгремело повсеместно,
отсверкало свысока.
В междумириях чудесных
млека пролилась река.

По кисельным – пахнет мятой,
воздух лаской напоён.
Кроткий альт в постели смятой
убаюкал баритон.

Спят творцы земного рая,
жители планеты спят.
Только месяц проплывает
сквозь мерцающий парад.

Только луч мажорноокий
лунно тычется в окно,
предрекая родов сроки,
новой жизни торжество.



          * * *


Земля укрылась беспечальным снегом,
чарун-мороз серчает по ночам.
Чем образ вразумительней коллегам,
тем он несносней ветреным речам.

Земля подвластна солнечным лучам
и утром предаётся брачным негам.
Чем образ неприемлемей коллегам,
тем он созвучней девичьим плечам.

Я форм не обновитель мудрорукий.
Навряд ли звёзд мои достигнут муки,
но встрепенётся искорка подчас.

Вот с девушкой мы вышли на прогулку.
Луна иль солнце бродят по проулку,
а снег скрипит для нас, как в первый раз.


               * * *


Человек невозможное скомпоновал воедино –
совместил, вдохновенно шепча,смысловые ряды;
с пустотою творящей в упорный вступил поединок
и в пространстве застыл,простираясь до крайней звезды.

Сей масштабный проект посвящается Первоначалу,
ибо чудное время мятежно помыслило новь.
Отрекись безоглядно от милого сердцу причала
и программно взреки для потомков иную любовь!

Пусть вскипает в мозгу непроглядная скверна планеты:
мыслеОбразный выброс рождает невиданный взлёт
наших помыслов дерзких, ракетным рассветом воспетых,
и восставших из мрака на подвиг духовный ведёт.

Нам ещё предстоит по мирам колесить неизвестным
и другими вернуться домой через тысячи лет…
Взор творца разгорался в раздумьях над образом текста,
а вокруг распадался на мысли мерцающий свет.



         * * *


Какая радость снег замысловатый
весной услышать в дорассветный час!
Никто ту бель разбуженной лопатой
грести не станет, как зимой подчас.

Вот падают клочки крылатой ваты,
а я – спросонок – поцелую вас,
со мной танцующую лёгкий вальс,
и время робко переставит даты.

Вы помните: тем тихим зимним днём
по воздуху кружились мы вдвоём?
Но вдруг окно со звоном распахнулось.

Ворвался ветер снежный и хмельной,
и комната наполнилась весной,
когда в любви нам признавалась юность.



         * * *


Сине море блёстками загадок
сердце растревожило в груди.
Может, в поэтической тетрадке
древний зов сиреной прогудит.

На югах – мажорная погода,
пляжи покорили тишину.
Я готов в любое время года
слушать черноморскую волну.

Но друзьям поведаю без грима:
на поездки грязных денег нет.
Кто сказал, что жизнь рокочет мимо? –
Я встречаю харьковский рассвет!

Солнышко печаль мою поборет,
плавна речка освежит слегка.
Разве пресный водоём не море,
если чайкой реют облака?

Пряный воздух делает задорным,
впереди – несчётно светлых дней.
Не отвесть от местной флоры взора,
с фауной – становишься добрей.

Пробубнит рыбак матёрый Вовка:
"На мастырку – пятерых,браток!"
Вновь меня родная Журавлёвка
утром приютила на часок.

От природной встряски я в порядке,
и не нужен берег мне морской...
Только в ученической тетрадке
дальним эхом прогремит прибой.



      * * *


Витали мысли и века.
Стремился луч издалека
в мою пустую комнатушку.
Страницы в гулкой тишине
листались сами по себе,
пугая юную подружку.

Входили гости на привет
и, молвив вычурный совет,
толпой рассаживались тесной.
Кто главный здесь: они иль я –
не важно стало. Как друзья,
мы зорко всматривались в кресло.

Дух света снова не спешил
нас осчастливить. Стойких сил
редел запас у врат портала...
Она дрожала в неглиже,
держась за рухнувший торшер,
и ничего не сознавала.

Я не рискнул поведать ей
про души вдумчивых людей
нам посланных незримо-высшим.
Когда б открыл их имена,
она б меня не поняла,
как сумрак, наши дни покрывший.

Моя рука задела стан
затихшей девушки. Обман
мне в умолчании проститься...
Сгустились мысли и века.
Луч приближался, но пока
не грел взволнованные лица.

Мы не вели вчерашний спор,
но эту мелочь нам в укор
поставить было бы нелепо.
Мерцали звёзды-фонари.
Я видел прошлое Земли
и строил будущее небо.

Мне дар творца случайно дан,
но начертать конечный план
никто не сможет без помарок.
Сон наяву не знал преград,
не требовал пустых наград, –
плыл облаком, как цепь загадок.

Тревожно музыка лилась,
нарушив солнечную связь
столетий, в стройное начало...
Но луч мелодию прервал,
и озарился вдруг портал,
и тени призрачно вскричали.

Ослепли мысли и века.
Фантомы прочь несла река
времён, событьями блистая.
Зачем луна в свой мир звала
влюблённых, ищущих тепла
и верящих в причуды рая?

Ночь уводила мысли в даль;
века похитил разум-враль;
и свет погас в конце портала.
Мы спали в комнате вдвоём.
Сквозняк листал раскрытый том.
И за окном уже светало.


             

   Подборка стихотворений пятая


 (данная подборка посылалась в журнал "Октябрь")



           * * *


Тут мало кто с творцом не согласится,
что слОва опыляющие спицы
любовно поработали - для нас -
раскрыв природу гениальных глаз...
Но, задышав проточным вдохновеньем
в бессмертный миг вселенского творенья,
формальные изыски воплотив
в огромный разбегающийся взрыв,
и, музыкой цветенья наслаждаясь,
воскликну, зоркий я: какая радость
увидеть, как Певец рождает взлёт
героев, устремившихся в поход
к мерцающим космическим глубинам,
где тёмная материя невинно
задеть способна нежный стебелёк!..
Рука направит мыслящий поток,
и время захлебнётся в дикой пляске
с личин богов (?) срывая злые маски...
Из наволочек выбредут на свет
труды блужданий в катакомбах лет:
"Поэт" продолжит вещий "Ладомир",
"Трубою Гуль-Муллы" разбудит МИР;
титаны, сбросив "Синие оковы",
окажутся стремительно готовы
вибрации разумной слышать зов,
потомкам обустроить новый кров,
за вечным восхождением на кручу
цветами встретить "узника созвучья",
взрыхляющего гумус корневой...
Вы Землю называете тюрьмой?
Лучится лепестковое роенье:
славянский дух достоин восхищенья!
И стало многоясно, почему
душа провидца сродственна Ему.



             Сад отпускной



Летние дни я в саду провожу на родной раскладушке,
радуясь каждому хрупкому мигу свободно дышать.
Сад драгоценный! ты стал для творца нерушимой отдушиной
и затерявшейся тропкой в искрящийся мир малыша.

Пышные заросли зелени ложе моё окружают,
но не игрушки, а книги спасают от лап торгаша.
С древних барышников землю терзают людские пожары,
но нереально безбольно большому огню помешать.

Пташка ль шальная залётную весть прощебечет,
или с реки донесётся шуршание стрел камыша, –
я пробуждаюсь, внимая протяжным ладам просторечия,
и отзывается в ярость пространства живая душа.

Кто-то, воздушный, извечным кружением жизнь упрощает:
рай созерцаю, спешащего с щепкой в семью, мураша...
Сад отпускной! что волшебно мне завтра шепнёшь на прощанье?
Как целый пасмурный год продышать без тебя, не дыша?..



        * * *


Горят расплавы горней славы
над воспалённой головой
и нет желаннее отравы,
чем выбраться за шар земной.

Какие мыслящие зёрна
разбрызганы средь звёздных троп!
Прожорливую рожу чёрной
отслеживает телескоп.

Вобрав незамутнённым взором
неумолимое ничто,
кто сдвинет серости заторы,
и прочный путь укажет кто?

Безадресная речь пророка
откроет тайны бытия
стремительно – ещё до срока,
когда пылать начнёт Земля.

Решительно спасать живое,
бушуя, буйствуя, круша...
Ликует сердце молодое,
и обновляется душа!



         * * *


Та душевность, что я накопил
из природных рассеянных сил,
без остатка пошла на леченье.
Я глубинных корней накопал
и имеет большое значенье,
как воспримет потомок моё
несогласье с чудовищным миром –
плутократией, войнами, мором...
Мы с душою о жизни поём,
и послушна упрямая лира.
Я на небо упорно смотрю,
облака провожаю глазами;
потакаю – во всём! – соловью,
наслаждаюсь искусства дарами.
Если несколько строк напишу
камышу, мурашу, малышу,
то от радости чуть ли не плачу.
У судьбы порошков не прошу,
наблюдая как маленький мальчик
позабыл окружающий вздор
и буцает резиновый мячик...
Я спустился с блистательных гор,
переполненный страстью пространства,
и оправданно встретил Её,
напоившую новым лекарством,
что любовью зовём. Узнаём
это чувство, впорхнувшее в дом,
по шептанию "милая-милый"...
С каждым мигом, когда мы вдвоём,
прибывают душевные силы.



          * * *


Метеор мне душу растревожил
у светил погасших на виду.
Потерял я звёздочку – о боже! –
а теперь в потёмках не найду.

Я искал следы звезды повсюду,
исходил долины и леса...
Мне шепнули грамотные люди
заглянуть в ночные небеса.

Как дождаться радужного знака?
То сплошной туман, то облака...
Но однажды выплыла из мрака
чистая душевная река.

Окунувшись в пламенные выси,
я зажёг пропавшую звезду.
Зоркостью тяжеловесных мыслей
в русскую поэзию войду.

Пусть звезда художника не гаснет
и горит над родиной всегда...
Но, друзья, признайте: жизнь прекрасна!
Даже в неземные холода.



         * * *


Года давно приобрести костюм
и галстук, чтобы выглядеть прилично.
Зачем подобный вздор идёт на ум,
когда я горячо влюблён в античность.

И джинсы одежонка хоть куда,
проверь – не раз войдёшь в любую реку.
Их утром надевая без труда,
за Гераклитом мчишь в библиотеку.

У грека про костюм ни строчки нет!
А джинсы в нОске – бешеная сила.
Я с девушкой встречаюсь бездну лет,
но про костюм она не говорила.

Пойду куплю родной на завтрак суши,
ведь ты певца и без костюма любишь.



         * * *


Это может показаться странным,
но душа поэзией живёт,
ведь прекрасное не строит планов...
У религий всё наоборот.

Вот буддизм, тоску изображая,
в глубине страдающих садов
пустоту нирванную рождает,
как венец запутанных основ.

Вот, тишайше к Троице взывая
и творя слезами чудеса,
христианство воспаряет к раю,
воскрешая нас на небесах.

Вот ислам, Кораном потрясая,
с верой в пять столпов и в добрый шаг
жизнь народов предопределяет
и находит, где таится враг.

Продираясь сквозь придумок чащи,
обойдите вырост жалких сект...
Надо в космос убегать почаще,
чтоб не вырождался интеллект.

Полюбите звёздное раздолье
и мечту разумную мою.
Человек, завоевавший волю
в битве с мраком, о тебе пою!

Но высокое не строит планов,
а душа приветствует зарю...
Может я мифическим титаном
новое движение творю?




                * * *



Брат мой бомж, отзовись! – я сегодня к тебе обращаюсь,
ибо совесть вскипела, взывая к глухим небесам,
где живут небожители, грубые сферы вращая,
и вчерашние корки швыряют растерянным нам.

При каких катаклизмах страдальцы лишились жилища,
нам уже не прознать – прошумели лихие года.
Но известно, где пищу себе бедолажные ищут,
а найти по подвалам их лёжки возможно всегда.

Оглянитесь: вон в мусорных баках они шарят снова...
От позора такого шалеет моя голова.
Дорогие бомжи! я могу вам помочь добрым словом,
но, простите, не кормят душевной закалки слова.

Вот бредёт голытьба в никуда и дрожит на морозе –
и к домашним животным поболе у нас доброты.
Там патроны нашли(?), тут наркотики розыск подбросил(!)...
Как родных, полюбили бомжей беззащитных менты.

В спецприёмниках душных на всех не создать местокоек,
пропадают бомжи на просторах страны без следа.
Оттого-то и хлеб для меня независимо-горек,
и по ржавленным трубам урчит неживая вода.

У кого из живущих сердечко ещё не заныло,
отнесите свой звон к монументу приглаженной лжи.
Отзовитесь, бомжи! – изреките в державное рыло
всепрощающий стон... Но молчат солидарно бомжи.

Если сбудется нам побывать в просвещённой Европе,
или в Азию съездить, в Америки две заглянуть, –
мы увидим искусный разлад, хоть всю сушу протопай:
беспощадная бедность, болезни, голодная жуть.

Сколько нищих, друзья, развелось на враждебной планете,
а, казалось, с прогрессом униженным станет светлей...
Но ведь должен же кто-то за беды несчастных ответить,
и не в жизни иной, а – сегодня! – на хищной Земле.

Об одном попрошу: не корите меня мыслепадом –
вот опять на бомжей ополчилась барышная знать...
Как поэт, я могу прошептать обнажённую правду,
а тяжёлое слово народам придётся сказать.



         * * *


Копьё Дон Кихота, доспехи и щит –
я, вроде бы, всё перечислил.
(Цифирный бухгалтер меня извинит
за нагромождение мыслей.)
В музее я пробовал взять напрокат
те вещи, но ими музей не богат.

Отлично сработала мольная ржавь.

Коня вороного для битвы искал,
облазил конюшни планеты.
Но всюду валялись скелеты и кал,
в руинах хозяйничал ветер.
Космический вздумал купить я корабль,
но мне предложили купить дирижабль.

Зелёный – на звёзды – горит светофор.

Ещё (по натуре поэт – оптимист)
я Санчо-плутишку аукал.
Бродил с фонарем среди дня… Но змеист
был след обретённого друга.
Чтоб кто-то был рядом – собаку завёл,
но через секунду боднулся козёл.

Не каждому ларчик дано отомкнуть.

И мельниц громады возникли вдали
в году одна тысяча девять...
Толпою стояли живые цари,
советники, воины, челядь.
Я пробовал к мельницам тем подойти –
они исчезали, как силы в пути.

Вериги архата отнёс я в музей.



      Когда метель


Когда метель по улицам смурным
швыряет снег и валит с ног прохожих,
необоримой силою храним,
к тебе бреду я шагом осторожным,
боясь порвать невидимую нить
необъяснимо вспыхнувшего счастья,
чтоб продолжать возвышенно любить
звезду, нашедшую мой свет в пространстве.

Не ведаю, откуда ты пришла,
куда уйдёшь и сколько вместе будем.
Но чистоту душевного тепла
передадим живущим рядом людям.

Вот показался твой высокий дом,
овеянный ветрами мирозданья,
где ты невестой в платьице простом
волнуешься, назначив мне свиданье
в минувшей жизни в страшную метель,
когда душа беременна июлем,
и видишь лишь распахнутую дверь,
и чувствуешь морозность поцелуя.

Не ведаю, откуда ты пришла,
куда уйдёшь и сколько вместе будем.
Но чистоту душевного тепла
передадим живущим рядом людям.



          * * *


Вновь пришли ударные денёчки,
нервами качаемые ночки...
Чудный снег мелькает веселей
в солнечном иль в мутно-лунном свете,
чтоб певец в развёрнутом сюжете
выплеснул журчанье жизни всей.

На неделю попрощался с леди,
не тревожить попросил соседей,
отключил безумный телефон,
в холодильник загрузил припасы
для подпитки серозвонной массы
и – наполовину – вдохновлён.

Но откуда первозвук берётся:
аминокислоты ль вертят солнце,
или солнце – мыслящий спирит?
А снежок, за окнами белея,
жарко призывает озаренье,
и перо полозьями скрипит.

Ох, и разомнусь я в чистом поле,
думам дам обещанную волю:
так воскресни, стих, и задыши
родины распахнутым пространством,
зимним поцелуем, хулиганством
русской необузданной души!

Хорошо за строфами в погоне
потирать озябшие ладони
и нестись бесстрашно по прямой –
обновляя образные пущи,
обгоняя ветер вездесущий –
за своей взошедшею звездой.

Высока искомая дорога,
но узреть стеснительного бога
в пустокружье дней не привелось.
Лишь снежинки, землю согревая,
древнюю былину навевают
про речушку знаковую – Рось.

Наконец с далёким я поладил,
и полны певучие тетради
вьюгами, морозом, серебром.
Гаснет вдохновения лампада...
Ничего от музы мне не надо,
только б чаще трогала перстом.

Тишина в заснеженной округе.
Я звоню отвергнутой подруге,
сообщая: жив, мол, и здоров.
А потом потянутся денёчки,
музыкой наполненные ночки,
разбирая песенный улов.



               



  Подборка стихотворений шестая

         
(данная подборка посылалась в журнал "Дружба народов")



         * * *


Гулко вдыхает бодрящий озон
после грозы неуёмность морская.
Мысль устремляется за горизонт,
по Лобачевскому даль расширяя.
А в голове нарождается звон,
словно посланец замирного края.

Это не песня звенит над волной,
это – разбрызганный лепет ребёнка.
Жадно вгрызаться в простор голубой
мне посчастливилось с детских пелёнок.
Как мне созвучен бродяга любой!
Голос у моря сочувственно-робок.

Слиться с кипучим разгулом воды
юного ливня под рокот прибоя
мне довелось. Я расслышал лады
вёсельных взмахов новейшего Ноя.
Тают Гренландии мощные льды,
торс Антарктиды страдает от зноя.

Вот почему мыслевсплеск молодой
смело цветёт вдоль обрыва сознанья.
Мне предначертано тёмной судьбой
азбуку выпеть несрочного знанья.
Эльма огни в непокой штормовой
не остановят благие мечтанья.

Ветра разладом натужно дыши,
чутко внимай ураганному вою.
Не затеряется в звёздной глуши
дар, опылённый земной красотою.
Право растратное русской души
за горизонт откатилось с волною.



    Реквием числам


О трагической гибели чисел
поведём ледяной разговор.
Если разум пространственно мыслил,
отчего повсеместный разор?

То налогами пошлыми душат,
то квартплату поднимет жульё...
Уплывали невинные души
в непонятно какое жильё.

Разве солнцем вскормлённая зелень
исцелит кровожадные сны?
Чтоб органные выси запели,
я очистил родник тишины.

Наблюдая разбойные грозы,
я грамматику чисел зубрил.
Не случайно больные вопросы
тормошат оперение крыл.

Для поэта правдивость ответов –
это сердца тревожная звень.
Я выписывал буковки света
и славянства узрел голубень.

На берёзах серёжки повисли,
семенами полна борозда...
Но трагической гибели чисел
не забыть нам уже никогда!



            * * *


Поехать к любимой – труднейшее дело!
Не так это просто, как видится вам.
С пустыми руками наведаться смело,
когда был звонок, что она захотела
экзотики сочной к привычным стихам?!

Бегу на базар и – глаза разбежались,
а цены – грешно пожелать и врагу.
С получки я трачусь, как все горожане,
на фрукты(торговцы из Азербайджана)...
Но чтобы наесться – купить не могу.

Прелестница любит хурму, мандарины,
особенно – персики и виноград.
И жизни не хватит, чтоб счесть половину
мудрёных запросов... Рискую с повинной
нагрянуть и робким упрёкам не рад.

Сегодня она обойдётся без санкций,
вдруг вспомнив, что я, как мальчишка, влюблён,
и снова отдаст дорогие пространства...
Но шов отношений готов разбежаться,
и ветер потери подымет трезвон.

Теперь мы на небе, хоть дышим неровно,
и нашей защитой является дом:
хмельной поцелуй, разговор телефонный,
серьёзная книга... Живём сквозь препоны –
как добрые люди – единственным днём!..



     * * *


Немыслимо без песни,
коль солнечным согрет.
Взмывает в поднебесье
взволнованный рассвет.

Мажорное лученье
нисходит свысока.
Воздушные теченья
ласкают облака.

Вздыхает земь живая
и просится плясать.
На зелени сверкает
бессмертная роса.

Хор певчих птах разбужен
разумным неспроста.
В распахнутые души
взирает красота.

Прекрасное врачует
смурную дребедень,
и песенное чудо
рождает новый день.



      Русская песня



Солнышко пригрело, и стаял снег.
Выйду в поле русское по весне.

Воздуха глотну полной грудью я,
а вокруг чернеет земля моя.

В небеса впадает веков река,
и плывут огромные облака.

Прошлогодний колос помну в руке.
Никого ни рядом, ни вдалеке.

Ой-да, запою песню грустную,
так что зазвенят горы мускулов.

Вспомню силу пращуров, вражий срам
и расправлю плечи навстречу дням.

Подпоёт душа, как бывало ввек,
чем живёт трудящийся человек.

Скоро буду сеять пшеницу-рожь,
ведь без хлеба-бати не проживёшь.

А над головой журавли крылят,
их прилёту я бесконечно рад.

Но лететь за думами в безвесть дна
не могу – так слово взяла жена.

Как прогнать тревожное по весне?
Поле русское не ответит мне.

И, послав приветы седым ветрам,
ворочусь домой – по своим делам.



          * * *


Кто сорвался "дикарём" на море
и нырнул под яркий пляжный зонт,
тот полюбит искорку во взоре,
крики чаек, зыбкий горизонт.

Пусть развеет мысли резвый ветер –
здесь реально стать самим собой.
Мне дороже всех чудес на свете
ласковый раскованный прибой.

Волны бьют о берег понемножку,
чтобы ты расслышал их навек.
Вот плывёт по солнечной дорожке
королева местных дискотек.

Только дома ждёт меня девица,
что приемлет странника любым.
Надо бы серьёзно охладиться
от миражных вызовов судьбы.

Разбежишься, да как бахнешь в воду,
до буйков победно догребёшь.
Дышишь среди волн свободным йодом,
а по телу пробегает дрожь.

На песок завалишься загарный,
позабыв про грохот городской.
Волны бродят по морю попарно,
и вовсю мурлыкает прибой.

Но "курьерский" унесёт на север,
и расскажет разум в январе,
как дикарь обрёл в природу веру,
брызгаясь в солёном серебре.

Вечером, паря в квартирной дымке,
под морозный заоконный звон,
кутаясь в тепло родной улыбки,
вспомнишь: Айвазовский "Среди волн".



          * * *


Кого же слушать в жуткой тишине?
Куда бежать беспутно-бестолково?
Все мысли, адресованные мне,
я превратил в безадресное слово.

Писал – что видел в проданной стране,
блокнот мой – словно умная полова.
Но как вдыхаю воздух нездоровый,
то думаю и о своей вине

того, что сталось в Беловежской пуще...
И люди вымирали от удушья,
и ликовал повсюду волчий след.

Славянская Вселенная рыдала.
Мерцала лампа-проблеск вполнакала,
а я в блокнот писал правдивый бред.

                08.12.1997 г.



     Глаза голубые


Рядом много бедовых девчонок,
но душа улетает к одной.
Я куплю в распродажу зайчонка
потому, что он самый родной.

Как увижу её голубые
озорные, с искринкой, глаза, –
сердце бьётся навстречу любимой,
только трудно словами сказать.

Я на жизненный бред не обижен,
благодарен безмерно судьбе.
Но когда голубые не вижу,
мы с зайчонком грустим о тебе.

Как увижу её голубые
озорные, с искринкой, глаза, –
сердце бьётся навстречу любимой,
только трудно словами сказать.

Но однажды в душевном порыве,
зажигая на небе зарю,
я спою про глаза голубые
и зайчонка тебе подарю.

Как увижу её голубые
озорные, с искринкой, глаза, –
сердце бьётся навстречу любимой,
только трудно словами сказать.



          * * *


Светом наполняется пространство
в тридевятом искривлённом царстве,
где прописан заурядный мат.
Тротуары траурного утра,
обрывая речь прохожих мудро,
прошлое усердно ворошат.

Помнишь ли душевную созвучность,
воспарившую над грозной тучей?
Дрожжевые слаженные дни!
Вздрагивали трепетные плечи,
поцелуй творился бесконечный
и казалось: в мире мы одни.

Ты звалась возлюбленной поэта
и в поэме солнечно воспета
наравне с пронзительным дождём.
Каждая строка тобой дышала!
Не страшили ранняя опала
и разрушенный врагами дом.

Потрясённый виденным; тоскуя,
я зарылся в мякоть поцелуя
и воскрес, восторга не тая.
Но для счастья частной жизни мало:
сквозь тугие памяти завалы
русскость пробивается моя.

Для певца в историю вживанье,
как любви рассветное признанье,
не уйдёт в фантомные миры.
Светом наполняется пространство
в тридевятом думающем царстве,
где неспешной близости дары.


               


  Подборка стихотворений седьмая


(данная подборка посылалась в журнал "Знамя")




      * * *


Сними обузу блузки,
нежнейшее шепча
на языке на русском,
пока дрожит свеча,
и время за окном
не постучалось в дом.

Отдайся вихрю румбы,
ответь на поцелуй
и, вспомнив солнце клумбы,
старательно рисуй
глазами на стене,
где место есть и мне.

Осколок живописный
твоей большой мечты
сознательно повиснет
виденьем красоты
в неординарный миг,
когда любовь постиг.

На красках незасохших
напишем договор
и станем суматошно
нести постельный вздор,
который, как магнит,
влечёт и молодит.

Но если поздней ночью,
когда замрёт кровать,
скажу, что свет не хочет
навечно умирать, -
пойми слова, как жизнь,
и трепетно прижмись.

Забудься на мгновенье
от мелочных вещей:
лишь звёздное волненье
оставит след в душе,
где были ты и я
картиной бытия.



     * * *


Синее и голубое -
небо с водою морской -
перемешались во взоре,
где воцарился покой.

Радостно даль озираю
над беспокойной волной.
Гимны радушному краю
гулко слагает прибой.

Парус стрелой белоснежной
режет воздушный поток.
Брошены шорты небрежно
на раскалённый песок.

Солнце рукою умелой
пылко массирует грудь.
Разгорячённое тело
жаждет прохладу вдохнуть.

Станешь пред влагой бурливой,
сам на себя не похож,
и перед дальним заплывом
от восхищенья замрёшь.

Синее и голубое -
небо с водою морской -
перемешались во взоре,
где воцарился покой.



       * * *


Листьев лёгкое волненье,
ключевой воды глоток
зажигают настроенье,
пробуждают вдохновенье
у рифмующего впрок.

Cгустки образных вкраплений,
вихри обнажённых слов
робкое стихотворенье
волокут на обозренье
архаических миров.

Жизни яркое горенье,
поиска хмельной виток
разумеют назначенье
очищающего пенья
и даруют мне венок.

Мысли вечное круженье,
лепет сокровенных снов
славят звонкое мгновенье
гармоничного цветенья
галактических костров.



     * * *


Средь рассветного дола,
голосочком звеня
особь женского пола
соблазняла меня.

То вздыхала загадкой,
то стреляли глаза...
Расцвела в беспорядке
притяженья гроза.

Мы упали нескромно
на духмяный ковёр.
Беспокойное лоно
затуманило взор.

Облака торопливо
шли в безволье тревог...
Я очнулся счастливым
у блистательных ног.

Безмятежные дали,
на траве голова.
Губы вновь открывали
неземные слова.

Каждый шорох поющий
тишину обновлял,
и воздушные души
насыщали астрал.

Но высокую радость
ты судьбой не зови...
А вокруг разгоралось
утро первой любви.



           * * *


Который раз встревожили виденья
ликующей капели молодей.
Растерянного времени растенье
не сдвинется без солнечных идей.

Прилётных мыслей бурное горенье
дороже жизни, космоса родней...
Попробуй докричаться до людей,
когда они синиц услышат пенье.

Весна не всем источник пробужденья,
и под сукно благое откровенье
поспешно сунет правящий злодей.

Но времени союзны озаренья,
и к солнцу дружно тянутся растенья
в кипящей кутерьме весенних дней.



      * * *


Мне изрядно надоели
распри призраков ума.
Нервы стонут на пределе
у звенящих задарма.

Я причислен к запрещённым,
но влюблённым в красоту…
Сердце бьётся восхищённо,
набирая высоту.

Размываются границы
между небом и землёй.
Разве дух угомонится
рея в сфере нежилой?

Здесь реально виртуозно-
красочно воспеть навек
грациозно-грандиозный
метеорный фейерверк.

Зрение усилив малость
наблюдать издалека…
Примерещится туманность
дымной мякотью цветка.

В чёрных дыр круговороты
погружаться с головой,
чтоб вспылал за горизонтом –
лучик света кочевой.

Сколы времени разметить
где возможен мыслевспых.
Жадно слушать безответье
иллюзорностей глухих.

А когда окликнет некто,
учинив мозгопромыв,
то ответить интеллекта
всплеском, тёмную открыв.

Только образов сполохи
к звёздам вёдрами носить…
Горлопаны-скоморохи
живы-здравы на Руси.

Память нежит звонку фразу –
с ней и горе не беда.
Если ум зашёл за разум,
не умолкнешь никогда!..




          * * *


Давайте станем зорко-откровенны
и прессы пресс забудем хоть на миг.
Мне дОроги обшарпанные стены
родной квартиры, где я постепенно
плоды большой политики постиг.

Осилив мешанину кривотолков,
я слушал мощный молот бытия.
Слетали книги на продажу с полок...
На множество огромнейших осколков
рассЫпалось мое большое "я".

Грознели облака державных планов
под тяжкий взвой кладбищенской пурги.
Нужда тиски сжимала необманно,
и чёрная дыра моих карманов
исправно поглощала матюги.

Валялся на столе квитанций ворох,
и голодуха разевала пасть.
Казалось, красный флаг взметнётся скоро,
но власть разъединяла плебс упорно
и продолжала откровенно красть.

Взошли печали колкие колосья,
нажива стала праздником души.
В метро старушка милостыню просит,
а в это время офисные боссы
с чиновниками делят барыши.

Забудется протест словес неистов,
Вселенная застынет в столбняке...
Как может совесть быть лучисто-чистой
в стране, где лидер бедных коммунистов
в открытую живёт в особняке?

Прошли с успехом роды новой моды,
в сердцах людей расцвёл больной омет.
Поэты нуворишу пишут оды,
и время перелистывает годы
со скоростью свихнувшихся комет.


В ожидании снежного чуда


Видно небо на город в обиде,
лишены белых шапок дома.
Дорогие снежинки увидеть
не даёт откровенно зима.

Перемыта на кухне посуда,
и уютом квартира полна.
В ожидании снежного чуда
мы весь день просидим у окна.

Смотрим в просинь небес напряжённо -
вдруг начнётся снежинковый бал.
Но никто объяснить нам не может,
почему снегопад запоздал.

Перемыта на кухне посуда,
и уютом квартира полна.
В ожидании снежного чуда
мы весь день просидим у окна.

Неподвижны небесные выси,
только солнце бежит по делам.
Лезут в голову странные мысли,
что снежинок не видно глазам.

Перемыта на кухне посуда,
и уютом квартира полна.
В ожидании снежного чуда
мы весь день просидим у окна.



           * * *


О юность, не прошедших в дамки,
зачем кипишь и рвёшь горлянку?
А утро в лёгонькой панамке
играет с ветром в догонялки.

Клубится пыль. Каштаны в шоке.
Смешались звёздные потоки.
Навеки сосланы пороки,
и по рукам струятся токи.

От беготни трава примята,
бесследно прыснули котята...
А ты стараешься у старта
в рифмовку образы запрятать.

Остановись, моя смуглянка!
Не верь коварным обещанкам.
Вставай порывно спозаранку
и опыт щебечи в тетрадку.

Готовься встретить злые карки.
Верни заёмные подарки.
Зарой сурово в старом парке
невдохновенные ремарки.

Когда туман сойдёт багровый,
спадут у голоса оковы.
Беги за ветром утром новым,
и каждый миг влюбляйся в слово!..



               

   Подборка стихотворений восьмая

               
(данная подборка посылалась в "Литературную газету")



        * * *


По весне поющему простите
возгласы разбуженной души...
Над листом бумаги деловитой
постараюсь вдумчиво решить,
где - с любовью к горнему искусству -
проведу счастливые часы
и, раскачивая нервов люстру,
на какие положу весы
прошлого бесплодные руины -
зрелище плачевное прыщей...
Но плывут раскованные льдины
ворохом раздаренных вещей.
Воздух молодит настроем вешним,
и вовсю резвится ребятня.
С каждым днём становится всё меньше
непонятных пятен бытия.
Без тепла к распроданной Отчизне
выправляю искривлённый путь...
Если где не дотянул по жизни,
то в строке пытаюсь дотянуть.
Поезд растянувшихся печалей,
словно ускользающая сыть,
прогрохочет, но не замечаю,
движимый потребностью творить.
С ранней рифмы мне безынтересен
ночи настороженный покров...
Только легковесь чудесных песен,
озаренье утренних часов!
Певчим звёздам отдаю навечно
ученичество черновика.
Всколыхнётся искреннее нечто
и опять затишье на века...
Но весна воспрянет непременно,
обновляя творческий замес,
и шепнёт наставшим переменам,
что певец воистину воскрес!..



       Старшеклассница



Ты слышишь как подснежники растут,
и даже жуткая февральская позёмка -
послание постылых холодов -
не в силах зов любви перебороть.
Ты хочешь мимолётно-искромётно
по улице неубранной спешить,
швыряя в небеса возвышенные планы,
и под ноги бесстрашно не смотреть.
Ты видишь: впереди тревожно-осторожно
скользит по гололеду прохожий пожилой,
но юность не намерена грустить.
Ты думаешь о школьной переменке,
когда широкое узорное окно
от солнечных лучей внезапно вспыхнет,
и расцветёт огромная снежинка-серебринка
из детского сиреневого сна.
Ты знаешь, что роскошное тепло не за горами,
и суриковский снежный городок
растает без следа, а местная река-петлянка
покроется плывущими фигурами из тающего льда,
перегоняющими в беге облака.
Ты просишь у судьбы в последний год учёбы
сменить зимы невыразительной капризы
на первые порывные свиданья,
душевный воздушек и нежные весенние цветы,
подаренные мальчиком твоим.
Ты веришь в магию обветренных веснушек
и маминой немыслимой помады,
мечтая стать желанной и родной.
Ты напряжённо ждёшь целебных поцелуев...



       * * *


Без труда волна морская
гонит прежние мечты.
Отдыхаю, отвыкая
от привычной суеты.

Не звоню родным и близким,
громких слов не говорю,
и расцветший всюду кризис
мне сейчас по фонарю.

Гальку трогаю беспечно,
обнимаю небеса;
жадно впитывая вечность,
плаваю, как на весах.

То опустит величаво
в мрак трёхбалльная волна-
свежевспененнозвучальна,
пресолёно-зелена.

А как вытолкнет упруго
к солнцу - бьёт фонтаном свет,
и ни капельки испуга
у меня к посмертью нет.

Ветер, чайкам досаждая,
надувает паруса.
Волю к жизни пробуждают
отпускные чудеса.

Бодрости тугой заряды
ниспадают с высоты...
Но волна вскипает рядом,
и рождаются мечты.


         * * *


Когда неподвижный подвижник
поруганной северной веры,
за дальней грозой наблюдая,
натужно задышит всей грудью,
пытаясь завлечь в бесконечье
осколки растоптанной мысли,
то дуб - Аввакума ровесник,
Раскола безмолвный свидетель -
взмахнёт двоекратно ветвями
у древней торговой дороги
в последние дни перед смутой
и, слыша провидца стенанья,
вопрос вековечной печали
промолвит всклокоченным тучам,
беспечно по небу скользящим,
роняющих влагу бесцельно
на будущих кладбищ пространство,
но вряд ли дождётся ответа...



       Солдатская


Я стою на вокзале с вещами,
ведь служить мне в десантных войсках.
Ты любить и писать обещаешь,
и слезинки сверкнули в глазах.

Пусть метели лютуют полями,
но письмом ты развеяла грусть.
Я вернусь по весне с журавлями
и на русской девчонке женюсь.

Нелегки вы, армейские будни:
парашют, камуфляж, автомат.
Но, друзья, служба лёгкою будет,
если птицами письма летят.

Пусть метели лютуют полями,
Но письмом ты развеяла грусть.
Я вернусь по весне с журавлями
и на русской девчонке женюсь.

Дембель адрес курлыканья знает,
скорый поезд плывёт в облаках.
Ты встречаешь меня на вокзале,
и слезинки сверкают в глазах.

Пусть метели лютуют полями,
но письмом ты развеяла грусть.
Я вернусь по весне с журавлями
и на русской девчонке женюсь.



          * * *


В квартирное убежище пожитков
войду под вечер бодро ворошить
желе из уничтоженных стихов.
Домашний неустрой привычно буркнет,
что я ездок в незнаемо куда
и шарики за ролики зашли.
Но высветлить небесный беспорядок
в угрюмом трюме трезвого ума
способен мысли вирус-виртуоз.
Акт творчества вскипит волшебным варом
в переполохе схлынувших эпох,
и долгий штиль переболит-пройдет.
Калейдоскоп подробностей живучих
возникнет из воспрявшей тишины,
когда прочтёшь давнишний примитив.
Необъяснимая ранимость вспомнит
утерянный, забытый в прорве лет,
поверхностно-нелепый вариант.
Из тёмного хранилища событий
блеснёт послом ушедших голосов
в бараний рог закрученный сюжет.
Заворожит приятная невнятность
словесно-музыкальной кутерьмы,
и плавно по течению плывёшь.
Опишешь роскошь крошек воробьиных,
цветов разлужья искренний букет,
морошки мокрой полный туесок.
Затронешь космоса метаморфозы
иль серых будней скисший винегрет,
но качетвенно нового - увы.
Барахтаясь в бурде ассоциаций,
все силишься перо Жар-птицы сцапать,
а чудо промелькнуло-пронеслось.
Расстанусь на рассвете с тяжкой ношей
попытки детский лепет воскресить,
и улыбнётся пыльный календарь.



         * * *


Как хотел я ночью бесконечной
разум человека всколыхнуть...
А планета нежилась беспечно,
и грустил в сторонке Млечный Путь.

Речь моя была подобна пенью,
но упорно-крепок сон элит.
Невод грандиозных уравнений
заводи эпохи бороздит.

Даже звёзд алмазные росинки
не подвигли люд на верный шаг.
Мыслей неутешные опилки
сыпались в пылающий очаг.

А душа пронзительней и резче
слышала далёкие миры.
Только провиденье рукоплещет,
принимая пылкие дары.

Выслушав дремучее молчанье,
я ступил в единственный рассвет...
Ветер на окраинах познанья
колыхал листву грядущих лет.





    Подборка стихотворений и песен девятая


(очень слабая подборка; у кого мало времени - не читайте)



   Открытый космос


Во сне со мной происходят
очень странные вещи.
Я засыпаю мгновенно,
звёзды одни мне снятся.
Такие яркие пятна
только вблизи увидишь.
Я знаю: бестолочь-космос
так со мною играет.

Сон - выход в открытый космос.
Спорить со мной не надо.
Слышу любимой голос,
и звёзды целую жадно.

Сны стали мне родным домом,
с песнями я расстался.
Мысли почти не рифмую:
зачем, если звёзды светят?
Всё ярче с каждым свиданьем
становятся лики плазмы.
Я знаю: бестолочь-космос
так надо мной смеётся.

Сон - выход в открытый космос.
Спорить со мной не надо.
Слышу любимой голос,
и звёзды целую жадно.

Теперь я сонно-спокоен,
мне улыбнулось счастье.
По блеску звёзд понимаю,
кому я больше любезен.
Пойду в отряд космонавтов
нежности рьяно учиться.
Я знаю: бестолочь-космос
так зовёт меня в гости.

Сон - выход в открытый космос.
Спорить со мной не надо.
Слышу любимой голос,
и звёзды целую жадно.


           * * *


Сегодня будет ветрено и жарко.
Рассветный смех росы приветы шлёт.
Мелькнёт о жизни мысль, как о подарке,
и с нею устремляешься в полёт.

Здесь потревожишь лепестки азалий,
там насладишься шелестом листвы...
Нелепые метафоры плескались
в разбуженном рассоле головы.

Но шелухи разрушилась опека
когда бабахнул сцеп случайных слов:
от гибели спасает человека
блаженное сложение умов!

Так иногда от жизни ждёшь подарка,
а получив, оглохнешь, поражён...
Зачем с утра невыносимо жарко?
Приветный ветерок развеял сон.



    Бессрочно


Я любил тебя всегда
и любить всё время буду.
Нас встречают города,
возникая ниоткуда.
А деревни, видя нас,
о земной любви толкуют...
Я люблю тебя сейчас -
злую, добрую... любую.

Я тебя
люблю и днём и ночью.
Я тебя
люблю теперь бессрочно.

Я люблю тебя всерьёз
и любить сильнее буду.
В городах немало грёз,
а деревни - просто чудо.
Пусть решают небеса,
где нам кочевать отныне...
Я люблю твои глаза
откровенно голубые.

Я тебя
люблю и днём и ночью.
Я тебя
люблю теперь бессрочно.



        * * *


Курортный крымский городок -
обилие акаций.
Примчать сюда на краткий срок,
чтоб солнцу улыбаться.

Увидеть серые дома
и пыльных роз головки.
Лечебным йодом задарма
дышать без остановки.

Услышать - к пляжу по пути -
нарядный смех детишек.
С волненьем к морю подойти,
душой воспрянул выше.

Накрыть упругим телом сон
парнОй волны в пол-балла,
забыв, что на табло времён
девятого начало.



         Кузнецы



(театрально-хоровая композиция)


1 -    Во кузнице кузнецы
2 -    Во кузнице кузнецы
1,2 -   Они куют, приговаривают
1,2 -   Они куют, приговаривают

3 -    Рассея - мамка моя
4 -    Рассея - мамка моя
3,4 -   Эх, Россия, наша матушка
3,4 -   Эх, Россия, наша матушка

3 -    Живёт здесь дружный народ
4 -    Живёт здесь мудрый народ
3,4 -   С давних лет живёт здесь русский народ
3,4 -   С давних лет живёт здесь русский народ

5 -    А я поесть принесла
        А я попить принесла
        Хлеб с водою на обед принесла
        Хлеб с водою на обед принесла

3 -    Спасибо, дева, тебе
4 -    Спасибо, радость, тебе
3,4 -   Ой, спасибо, раскрасавица
3,4 -   Ой, спасибо, раскрасавица

3 -    Откушаем хлебушка
4 -    Откушаем свежего
3,4 -   Хлеба-силу со студёной водой
3,4 -   Хлеба-силу со студёной водой

6 -    А я пришёл заказать
        А я пришёл заказать
        Жар-подкову да на счастье себе
        Жар-подкову да на счастье себе

3 -    Давай, поэт, чертежи
4 -    Давай свои миражи
3,4 -   То, что просишь - не блоху подковать
3,4 -   То, что просишь - не блоху подковать

1 -    Во кузнице кузнецы
2 -    Во кузнице кузнецы
1,2 -   Жар-подкову вдохновенно куют
1,2 -   Жар-подкову вдохновенно куют

3 -    Рассея - мамка моя
4 -    Рассея - мамка моя
3,4 -   Эх, Россия, наша матушка
3,4 -   Эх, Россия, наша матушка

3 -    Высоки горы твои
4 -    Глубоки реки твои
3,4 -   Степи тянутся протяжные
3,4 -   Лес-тайга шумит безбрежная

3 -    Мы сплав чудесный нашли
4 -    Ковали в звёздной пыли
3,4 -   Принимай, поэт, подарок небес
3,4 -   Принимай, поэт, подарок небес

6 -    Подкова всем хороша
        В ней мировая душа
        Сказ про сказочную Русь напишу
        Сказ про русских работящих людей

1,2,5 - Всем русским людям поклон
3,4,6 - Всем русским людям поклон
1,2,5 - Землю русскую вовек не сломать
3,4,6 - Землю русскую врагам не сломать

Все -  А мы вам песню поём
        А мы вам песню поём
        Песню славную про русский народ
        Песню славную про русский народ



        * * *


Ночь не ждёт в начале марта
происшествий на реке.
Льдины, грохаясь в азарте,
не повздорят вдалеке.

Неприглядные деревья
маются в бреду больном.
Лунный свет, теряя зренье,
растекается кругом.

Птицы дремлют, где придётся,
кутаясь в немой туман.
Раздражённое болотце
не опомнится от ран.

Воспалённой влажной губкой
замер воздух у ракит.
Не найти мельчайших звуков,
и безмолвие звенит.

Лишь сугробы в ожиданье
нарастания весны
вслушиваются, рыдая,
в перепады тишины.



      Ода городу


Я в городе живу полвека,
точнее: сорок девять лет.
Здесь есть дома, метро, аптеки,
базары, храмы и балет.
Но кто заставит человека
любить окаменевший бред?

А я здесь дома, мне комфортно,
в трамвае мчусь, куда угодно,
хожу по улицам свободно,
не обижая воробья.
Хоть камни воспевать не модно,
мой серый, грязный, грубый город,
люблю c младенчества тебя!

От всех депрессий панацеей
петляет местная река.
Вне времени, без всякой цели
несутся в небе облака.
Проспекты, парки и лицеи
знакомы вам наверняка.

А я здесь дома, мне комфортно,
в трамвае мчусь, куда угодно,
хожу по улицам свободно,
не обижая воробья.
Хоть камни воспевать не модно,
мой серый, грязный, грубый город,
люблю, как истину, тебя!

Он, множества событий зритель,
музеи создавал не зря.
Перечисления простите -
здесь протекала жизнь моя.
Но скажет деревенский житель:
в нём нет поэзии... А я?

А я здесь дома, мне комфортно,
в трамвае мчусь, куда угодно,
хожу по улицам свободно,
не обижая воробья.
Хоть камни воспевать не модно,
мой серый, грязный, грубый город,
люблю возвышенно тебя!

Всмотрись в него, и ты увидишь,
биенье сердца затая,
парящий над водою Китеж -
мгновенный облик бытия.
И в мире не найдёте выше
такой поэзии, друзья!

А я здесь дома, мне комфортно,
в трамвае мчусь, куда угодно,
хожу по улицам свободно,
не обижая воробья.
Хоть камни воспевать не модно,
мой серый, грязный, грубый город,
люблю тебя! люблю тебя!



       * * *


Если с песней беда,
тяжесть давит на плечи, -
поезжайте туда,
где нам дышится легче.

Хоть на несколько дней
навестите природу.
Жизнь пойдёт веселей
даже в хмуру погоду.

Дождик брызнет слегка
на лужок и болотце.
Но затем свысока
улыбается солнце.

Ярко вспыхнут цветы,
посвежеют листочки.
Образцам красоты
подивитесь воочью.

Небо, озеро, лес
в чистой сфере повиснут.
Потеряют свой вес
величайшие мысли.

Без газет, интервью...
А вокруг столько света!
Время, словно в раю,
пролетит незаметно.

Надышались сосной,
прикоснувшись к иголкам?
Возвращайтесь домой
с новой радостью в лёгких.

Кто природой спасён,
тот вовек не забудет,
как рождается звон
в голове ниоткуда.

Пропадает в глуши
тяжесть с бедами вместе,
и плывут из души
журавлиные песни.




 Колыбельная голубым глазам


  (читается под музыку)


Твоя улыбка сливается
с горизонтом моих желаний.
Мы ещё не остыли от пламенных ласк.
Продолжают взахлёб колотится сердца.
Доверительней музыка искренних слов.
Обнажённые души теснее сомкнули объятья.
Слышу призывное дыхание
и стараюсь вспомнить Тебя недоступной...


        (поётся)


Тогда я ещё в "мусарне" служил.
У меня хватало мускульных сил
на "охоте" преступника брать живым.
Всегда ненавидел табачный дым.
Как-то в "конторе" пишу стихи...
Ты вошла в кабинет, словно сто стихий.
Слёзы, длинные волосы... Сон!
Твой бывший забрал телефон?

Помнишь, как я смотрел на Тебя?
Почти-что любя! Почти-что любя!
А твои голубые глаза
намекнули на тормоза.

Телефон я Тебе, конечно, вернул.
А в голове зарождался гул.
Так вдохновение подаёт сигнал.
Думаешь, я по Тебе не страдал?
Я влюбился сразу - поверь! -
и пришёл к Тебе... Ты открала дверь.
Теперь мы вместе одиннадцать лет...
Две звезды, друг другу дарящие свет!

Помнишь, как я смотрел на Тебя?
Почти-что любя! Почти-что любя!
А твои голубые глаза
намекнули на тормоза.


 (читается под музыку)


Твоя улыбка сливается
с горизонтом моих сновидений.
Мы остыли от пламенных ласк.
Еле слышно бьются сердца.
Тише музыка искренних слов.
Наши души готовы к полёту.
Слышу спокойное дыхание
и люблю Тебя ещё сильнее...


   (очень тихо поётся)


Помнишь, как я смотрел на Тебя?
Почти-что любя! Почти-что любя!
А твои голубые глаза...
Голубые глаза... Голубые глаза...



        * * *


Вечер схлынул незамеченно
мановением руки,
и затихли, как кузнечики,
телефонные звонки.

Мыслей полная разладица,
слов неясные пучки.
Ночью к звёздам разрастаются
неуёмные зрачки.

Откровенное мигание
глаз и крохотных светил.
Только лунная прогалина
разговора сбавит пыл.

Благородная нелепица
долго не даёт уснуть.
Кто ещё в пространстве встретится,
чтоб воспеть мерцанья суть?

Все светила пересчитаны
и закрыты в сундуки
памяти - за редким вычетом
звёзд, похожих на звонки.




             Романс


Живу одной тобой, невзгод не замечая,
и у моей любви возвышенная стать.
Я думал обо всём и смутно понимаю,
что без тебя, мой друг, мне незачем летать.

Люблю одну тебя и мчусь к тебе с мечтами,
и всюду мне мерещится твоя краса.
О, если бы я мог украсить жизнь цветами,
я сразу бы увлёк тебя на небеса.

Живу одной тобой, мгновений не считая,
и у моих часов осмысленная стать.
Я думал без конца и ясно понимаю,
что без тебя, мой друг, мне незачем дышать.

Люблю одну тебя и мчусь к тебе с мечтами,
и всюду мне мерещится твоя краса.
О, если бы я мог украсить жизнь цветами,
я сразу бы увлёк тебя на небеса.



 Подборка стихотворений десятая


       Лунные цветы


В глухих лесах цветы таятся всюду,
они живут без почестей и слав.
Не все даются ветреному  люду,      
бредущего среди высоких трав.
Есть белые цветы, есть голубые,
и прочие - для недалёких Мить.
Но я в глуши открыл цветы иные:
лишь девушке могу их подарить.

Я лунные цветы дарил тебе на счастье,
и звёздный океан взволнованно дышал.
Мы в небе разожгли костёр минутной страсти,
но души унеслись в яснеющий астрал.

В глухих лесах, как в городе, не сядешь
в трамвай, который привезёт домой.
Тропинок не сыскать в дремучей чаще,
но родники найдёшь своей стопой.
Попав к цивилизации в немилость,
я девушке поведал про цветы.
Она без колебаний согласилась
пойти со мной к истокам красоты.

Я лунные цветы дарил тебе на счастье,
и звёздный океан взволнованно дышал.
Мы в небе разожгли костёр минутной страсти,
но души унеслись в яснеющий астрал.

В глухих лесах нетрудно затеряться,
тем летом посчастливилось и нам.
Ты видела цветы рассветных наций,
но тайное приходит по ночам.
Под пенье птиц стемнело понемногу,
и - под луной цветы мечты горят.
Я шёл вперёд и находил дорогу,
оглядываясь - видел нежный взгляд.

Я лунные цветы дарил тебе на счастье,
и звёздный океан взволнованно дышал.
Мы в небе разожгли костёр минутной страсти,
но души унеслись в яснеющий астрал.

 

       * * *


Без труда волна морская
гонит прежние мечты.
Отдыхаю, отвыкая            
от привычной суеты.

Не звоню родным и близким,
громких слов не говорю,
и расцветший всюду кризис
мне сейчас по фонарю.

Гальку трогаю беспечно,
обнимаю небеса;
жадно впитывая вечность,
плаваю, как на весах.

То опустит величаво
в мрак трёхбалльная волна-
свежевспененнозвучальна,
пресолёно-зелена.

А как вытолкнет упруго
к солнцу - бьёт фонтаном свет,
и ни капельки испуга
у меня к посмертью нет.

Ветер, чайкам досаждая,
надувает паруса.
Волю к жизни пробуждают
отпускные чудеса.

Бодрости тугой заряды
ниспадают с высоты...
Но волна вскипает рядом,
и рождаются мечты.

   
      
 Канонизация Хомы Брута


На хуторах творится жуть:
на мётлах панночки летают.
Хома, пытаясь улизнуть,
внимает яростному лаю.
Бежать отсель нельзя никак -
с потусторонним автор сблизил.
В гробу смеётся вурдалак,
а сотник смотрит телевизор.

Давно закончилось кино,
галушки снятся Николаю.
А в храме нечисти полно,
и Вию веки подымают.

Какая в небе благодать!
Зажглись лампадки всей вселенной.
А в бурсе осенью опять
бои начнутся непременно.
Поспать бы несколько минут,
но автор держит под прицелом.
Меня опричники ведут
читать в обшарпанную церковь.

Давно закончилось кино,
галушки снятся Николаю.
А в храме нечисти полно,
и Вию веки подымают.

Зачем душе другая жизнь? -
философ спросит древних магов.
Но автор сказочную слизь
уже размазал на бумаге.
Остудит круг рогатых прыть,
к тому же тысяча червонных...
Приговорённый вечно жить
шагнул из книги на икону.

Давно закончилось кино,
галушки снятся Николаю.
А в храме нечисти полно,
и Вию веки подымают.



          Мысли вслух


              1


Мой друг! Сегодня ясная погода -
светило светит сверх обычной нормы,
располагая к взлёту... Если ты
способен монотонность монолога
усвоить хоть на несколько процентов,
давай расставим шахматы галактик,
подвигаем фигурами созвездий,
посредством скоростей телекинеза
наведаемся в гости к чёрным дырам,
приборов беспристрастных острым зреньем
пощупаем суровое пространство
и тёмную материю отыщем -
открытие восторженно оценим,
как драгоценный камень-великан
в оправе зарождающихся мыслей,
которые с мужанием отправим
дотошными посланниками света
зигзагами бесчётных эстафет
от центрв вдохновляющего Взрыва
на поиски мятежного СЕБЯ;
затем в опасный лес противоречий
войдём, что называется Земля
и, пользуясь моментом, потолкуем
о месте Человека во Вселенной,
верней, о тех масштабных измененьях,
которые произошли в умах
с момента знаменитого витка
Гагарина... Опережая время,
растормошим туманностей клубок.


             2


История движенья человека,
насколько можем помнить мы СЕБЯ,
по сути, сводится лишь к двум моментам:
попытка выси нравственных законов
и робкие шаги в безбрежный космос.
(Здесь следует порывисто отметить,               
что тайны, будоражащие нас, -
кто мы? откуда? и куда идём? -
бессмысленны, когда ориентир
мерцает и другой дороги нет.)
Взгляни, я на досуге набросал
на тоненьком клочке глухой бумаги
свод важных благородных предписаний
без разных там мистических затей,
в основу положив здоровый разум:


       Кодекс Разума


1)люби жизнь как таковую;

2)сосуществуй с несвойственными человеческому облику и понятиям проявлениями разума;

3)не причиняй вреда экологии планеты, где ты проживаешь, экологии планет, населённых разумными существами, а равно - межзвёздному пространству;

4)не вмешивайся в эволюционный процесс на планетах, населённых другими разумными существами, за исключением гуманитарных миссий;

5)не эксплуатируй другое разумное существо;

6)не подвергай другое разумное существо дискриминации ни по каким признакам, за исключением действий по Закону;

7)не создавай и не применяй оружия массового поражения;

8)не убивай и не причиняй физического вреда другому разумному существу, кроме действий по Закону;

9)не причиняй морального вреда другому разумному существу;

10)не лишай незаконно свободы другое разумное существо;

11)сострадай другому разумному существу и помогай нуждающимся;

12)не клонируй разумных существ;

13)понимай совесть как высший суд разумному существу, а отвергающих данный принцип надлежит ограничивать в гражданских правах;

14)не причиняй смерти и физического вреда себе;

15)не употребляй наркотические вещества (синтетического и растительного происхождения), спиртные напитки и их суррогаты, табак, могущие принести серьёзный вред твоему здоровью и здоровью потомства;

16)не владей излишней собственностью, денежными средствами, драгоценными металлами и камнями, жилой площадью, транспортными средствами, предметами быта, одеждой (перечень, чем семья либо отдельное разумное существо может владеть, необходимо установить в законном порядке);

17)трудись, применяя приобретённые знания только во благо человечеству;

18)совершенствуйся нравственно духовно и физически;

19)не принимай участия в отправлении религиозных культов;

20)уважай родителей и старших;

21)не кради чужое имущество;

22)не лжесвидетельствуй;

23)не нарушай супружеской верности и заботься о своей семье;

24)не вступай в брак с родственниками до десятой степени родства;

25)воздержись от половых извращений;

26)не возжелай особи одного с тобой пола, а также особи не достигшей половой зрелости либо совершеннолетия;

27)не вступай в брак и в половую связь с особями сексуальных меньшинств (геи, лесбиянки, бисексуалы, трансгендеры) и не имей от них потомства;

28)не вступай в половую связь с психически больными, умственно неполноценными, с имеющими врождённые дегенеративные признаки и не имей от них потомства;

29)не вступай в коитус с животными;

30)не участвуй в создании, публикации, трансляции, распространении произведений искусства и материалов средств массовой информации бионегативного характера;

31)не принимай участия в азартных играх и в спортивных соревнованиях, связанных с насилием, в том числе с участием животных, и не будь зрителем таковых;

32)не коллекционируй произведения искусства, имеющие художественную ценность, а случайно найденные - сдай в учреждения культуры;

33)если почувствуешь какой-либо разлад своего разума или здоровья, немедленно обратись за помощью в соответствующее лечебное учреждение.


(Но я - всегда! - за широту суждений:
дополни сей набросок непременно.)

Как видишь, очень можно обойтись
без сумрачных богов, их шумной свиты;
пророков, слышащих, что им велят
вожди услышать; бонз религиозных -
"посредников", морочащих людей;
коварного жестокого масонства...
А этот смех, зовущийся ООН!
Ты думаешь миропорядок рухнет
под тяжестью неведенья "что делать"?
Глобальной катастрофы не случится,
когда род человеческий сумеет
своих безумцев нейтрализовать!


              3


Ты спросишь: для чего от Первовзрыва
бежать к окраинам, когда возможно
на месте выяснить... Вопрос резонный!
Но я одно скажу без колебаний:
ты вспомни настоящего СЕБЯ,
прошедшего горнило эволюций,
впитавшего уроки компромисса,
забывшего мифических богов,
направившего ход недужной жизни
тропою ослепительных высот.
Ты вовсе не разумный человек -
тупое существо для выживанья,
привыкшее рождаться-умирать,
забывшее своё предназначенье,
жестокостью затмившее животных,
готовое на всё заради денег...
Ты - дышащая светом единица,
нацеленная мирно созидать
другую - справедливую! - реальность;
встречать неповторимые рассветы;
прекрасное спонтанно созерцать;
везде искать по разуму собратьев;
случившемуся горю сострадать...
Ты - высшая ступенька интеллекта!
Ты - мыслящий, отзывчивый, творящий
(добавь эпитеты, призвав свой опыт),
открывший неземные горизонты,
отправившийся смело в темноту
СОБОЮ озарять пустынный космос...

             26 апреля 2015 года

 

               
        Кораблик


В июне у речки пел зяблик.
Мне от роду было пять лет.
Весь день мастерили кораблик
мы с папой, забыв про обед.
Под вечер из бухты, где ивы
глядели в темнеющий ил,
по водам речушки бурливой
мой славный кораблик поплыл.

Куда бы жизнь не занесла,
оставь текущие дела,
с улыбкой сядь в кораблик детства, -
ведь, потеряв над ним права,
висят на ниточке слова,
и рассыпаются все совершенства.

Кораблик скользил по теченью
к истокам туманных начал.
Он курс рассчитал на деревню,
я "Смелым" кораблик назвал.
Мы с папой его потеряли
из виду у дальних ракит...
А жизнь в городском океане
корабликом детства летит.

Куда бы жизнь не занесла,
оставь текущие дела,
с улыбкой сядь в кораблик детства, -
ведь, потеряв над ним права,
висят на ниточке слова,
и рассыпаются все совершенства.

 


       * * *


Средь рассветного дола,
голосочком звеня,
особь женского пола
соблазняла меня.

То вздыхала загадкой,
то стреляли глаза...
Расцвела в беспорядке
притяженья гроза.

Мы упали нескромно
на духмяный ковёр.
Беспокойное лоно
затуманило взор.

Облака торопливо
шли в безволье тревог...
Я очнулся счастливым
у блистательных ног.

Безмятежные дали,
на траве голова.
Губы вновь открывали
неземные слова.

Каждый шорох поющий
тишину обновлял,
и воздушные души
насыщали астрал.

Но высокую радость
ты судьбой не зови...
А вокруг разгоралось
утро первой любви.

 

Баллада про лампочку


Перегорела лампочка
у друга в голове.
Он плачет над задачником,
и кофе на ковре.
Ничто его не трогает
в нейронном далеке...
А в магазине новые,
но двери на замке.

Перегорела лампочка -
погас экран, друзья.
Перегорела лампочка
и заменить нельзя.

Друг запихнул в футляр очки,
а предки сбились с ног,
ища в соседях лампочку:
их умник занемог.
Он дремлет в тёплых тапочках,
но в душных снах ни зги...
Нельзя без яркой лампочки
зажечь его мозги.

Перегорела лампочка -
пошёл разброд в стране.
Перегорела лампочка
не по твоей вине.

Друг в школе слыл отличником,
но не шальной звездой.
Помогут ли горчичники?
Сегодня - выходной!
Знакомые на лавочках
с девчонками сидят...
Копеечная лампочка
престижу ставит мат.

Перегорела лампочка,
застав людей врасплох.
Перегорела лампочка.
на стыке двух эпох.

Я знал другого мальчика
в царапинах молвы.
Он сам живую лампочку
извлёк из головы;
отдал голодной осенью
гитару за долги...
Но напрямую от сети
включив свои мозги,

провидец пел про лампочку
погасшую, друзья!
Перегорела лампочка,
принизить свет грозя.

Перегорела в лампочке
нежизненная нить.
Перегорела лампочка,
чтоб что-то изменить!

   
       * * *


Снежная масса с небес
нежно поля устилает.
Путник шагает белес,
бледную жизнь проклиная.

Каждый отчётливый след
к памяти жадно взывает.
Рушится загородь лет,
думы в полёт провожая.

Движется мыслящий рой,
к телу вернуться желая.
Только на маске жилой
стынет печать неживая.

Падает жуткий мороз,
прошлое грозно карая.
Кто-то, бездушный,унёс
душу в безликую стаю.

Страшно дорогу пройти
тени в безбрежном пыланье...
Снежная искра в пути
нежные слёзы роняет.


      Ночное пение


Ты, как вызов, яркое любила,
верила в оранжевость чернил.
Пеньюар с настурциями милой
я на день рожденья подарил.
Ты потом всегда в нём засыпала,
и подарком в тишине ночной
раздавалось пение в провалах
снов моих, навеянных тобой.

Рядом дышит самое родное,
в небесах всего одна звезда.
Пеньюара пение ночное
лишь влюблённый слышит иногда.

Я давно не сплю, но оказалось
пение - дневная форма сна.
У меня единственная радость:
рядом - ты, в квартире - тишина.
Я бы слушал песню для немногих
чаще, чем намечено судьбой...
Вновь звучит протяжно-дорогое
русской, задушевной, роковой.

Рядом дышит самое родное,
в небесах всего одна звезда.
Пеньюара пение ночное
лишь влюблённый слышит иногда.



 Венок двухрифмных сонетов



(данный венок сонетов посылался в журнал "Новый мир")


          1
 

Обожествляю броские черты
лица жены и не ищу ответа
на свой вопрос, из пылкой тесноты
вспылавший, как бездумная комета.

Не разгадав причины доброты
моей к твоим бесчисленным приветам,
я движусь без ответа по приметам
и не теряю прежней теплоты.

Настанет фантастическое лето,
и брызнут волны ультрафиолета
на бархат первозданной наготы.

Ты будешь солнцем искренним согрета,
а я – творить твои фотопортреты,
найдя вопрос банальным и пустым.
 

            2
 

Я не дремал в спокойном кабинете:
мёрз в подворотнях, прыгал с высоты,
задерживал убийцу на банкете,
на стульях спал… На то мы и менты!

Я не подбрасывал патроны и кастеты,
не избивал убогих и крутых,
с начальством не боялся прямоты…
А по ночам писал в блокнот сонеты.

Я пробирался в дальние скиты,
летал на звёзды в гости к запятым,
таможни проходя без документов, –
а утром, наглотавшись кислоты
лечебной, ехал с видом занятым
опрашивать обдолбанных клиентов.



            3


Под гнётом государственной пяты
мы жизнь влачим, забыв небес заветы.
Бесчисленны на кладбищах кресты,
а в почве – безымянные скелеты.

Из мрака беспросветной маеты,
презрев угрозу яда иль стилета,
певец корит царя и президента,
но только ухмыляются шуты.

О где же вы, священные персты,
открывшие нам дверь из немоты?
Ещё в разгаре ход эксперимента!

Певец творит бессмертные хиты
и предрекает в блёстках золотых
приплыв ладьи иль звёздного корвета.


            4


Мне не достать киношного брюнета
по внешности, хоть стань к трюмо впритык.
Когда порой любимая раздета,
замечу меты лёгкой полноты.

Но я в словах открыл порыв кларнета,
цвета небес, оттенки простоты...
А как она шаманит у плиты,
стирает, убирает, шьёт жакеты!

Дышать вдвоём, увы, не рай плаценты:
бывают вспышки слаженного света,
но чаще – ощущенье разноты.

И мы, как любопытные студенты,
храня в сердцах от мрака амулеты,
идём от красоты до красоты.


            5


Забросив в угол пыльные штиблеты,
протопавшие более версты,
я вспомнил про вчерашние котлеты
и жадно их достал из мерзлоты.

Ещё я взял – тарелку винегрета,
в стакан налил кисельной густоты…
Но с улицы нагрянули коты
и дико заорали у буфета.

Я не хожу на звёздные концерты:
давно бы стал добычей лазарета…
Но как старались пришлые плуты!

Отдав котлеты сирому дуэту,
я долго слушал сытые куплеты
и гладил распушённые хвосты.


            6


В далёком детстве были мы "на ты"
и радовались солнцу первоцвета,
блуждая дотемна – до ломоты
в суставах – по глухим лесам Тайгета.

Теперь мы отрастили животы –
на рокот лет, товарищ мой, не сетуй! –
и крутим однотипные кассеты
с прогорклой дрянью из мирской тщеты.

Мы вертимся в делах, как и планета,
забыв свой смех и молотки крокета,
и детских тайн глубинные пласты.

Но иногда, спеша на оперетту,
мы слышим звонкий голос детства где-то
и вспоминаем первые цветы.




            7


Как скоротечно время бересклета:
уж опадают первые листы.
Приходит осень – солнце под запретом
и в фаворитах прочные зонты.

Прогулки совершая по паркету,
мы отвыкаем враз от смуглоты.
Но разум из глубокой глухоты
выводят принесённые газеты.

Читаем про проценты и десерты,
про вето, раритеты и вендетты,
и где кормились синие киты.

Мелькают разобщённые сюжеты,
а в голове – цветенье бересклета
и по реке бегущие плоты.


           8

            Майку Тайсону

Вы помните блестящие финты
и в подбородок мощные презенты?
Он после первых раундов бинты
снимал и шёл на шумные проспекты.

На деньги от кровавой тошноты
он покупал машины и браслеты…
Всё тяжелей вставалось с табурета,
но громче выли в смокингах скоты.

Спиртное, драки, женщины, кюветы
не привели к порогу честной ренты,
и разбежались масляные рты.

Теперь он с голубями пишет сметы,
закономерно погружаясь в Лету,
и спорит сам с собой. До хрипоты.



            9


Автомобиль ворота «Вторчермета»
проехал, голося от духоты.
В те годы я был в звании аскета
и старшим вёз железные пруты.

Я минералкой запивал галеты,
с водителем делясь без суеты.
Где вы сейчас, армейские кенты,
что девушкам дарили комплименты?

О желдорбат и женская диета!
Когда я бодро заполнял анкеты,
то не давал обета слепоты.

Я засыпал под пасмурным брезентом
и видел – каждый раз! – Тебя с букетом
под облаком восторженной фаты.


            10


Он в мыслях обошёл все континенты,
ища друзей средь щедрой босоты.
Его кормили праздничным омлетом,
поили чаем в гнёздах нищеты.

Он честно внёс достойнейшую лепту,
чтоб упразднить людские хомуты:
с имущими вёл спор до дурноты
и ратовал за добрые декреты.

Но злой дымок бездушной сигареты,
шампанское, калории паштета
развеяли безумного мечты.

На улицах шныряют рикошеты
голодных пуль. Пылают элементы...
И мир шагнул в объятья черноты.


          11


Когда б пройти суровые посты,
блюдущие небесные секреты,
я смог бы из нездешней лепоты
создать до солнца славное либретто.

Рой мыслей небывалой остроты
для чуда мотылькового балета
я б хитростью пронёс мимо атлета…
Но был бы встречен вздором клеветы.

Зачем на голову творца всё это?
Опять терпеть разгромные наветы?
Ужель искусству горнему – кранты?

Я замер у смурного парапета,
не видя просветлённого просвета –
на фоне обозлённой мелкоты.



            12


Разбросаны повсюду инструменты,
промасленная ветошь и болты.
Рабочий, закусив сто грамм конфетой,
вдыхает хмель весенней мокроты.

К окну сошлись деревьев силуэты,
подъёмный кран, двора унылый тыл...
Но воздух марта музыкой застыл,
ведь все синицы грянули фальцетом.

У стен железа ржавого несметно,
в курилке распинаются клевреты,
и заводские сумерки желты.

Пора домой, где в снах анахорета
побудки ждут доспехи Пересвета,
а на полатях сушатся порты.


             13


Мне вспомнилась смешная кинолента,
где дворник, уходя от срамоты
бытийной, пил до сольного момента
и не боялся ропота святых.

Он утром без трезвона пиетета
шагал из благородной пустоты
по маленькой – в ближайшие кусты,
у совести забыв спросить совета.

Не вытащив заветного билета,
он ожидал закатного рассвета
и напивался вдрызг от скукоты.

Катилась жизнь, как мелкая монета,
и в гибели расплывшихся предметов
рождалась несуразность правоты.



           14


Мы вычли из семейного бюджета
морскую даль и горные хребты;
отбросили без шумного эффекта
одежду небывалой пестроты;

забыли вкус воздушного щербета,
про транспорт повседневной быстроты...
Занять бы у Ивана Калиты –
не наскребли на марку для конверта.

Эпоха наша – символ пустоцвета –
вовсю плодит безумные проекты,
и ей плевать на слёзы бедноты.

Мы дышим, как Ромео и Джульетта,
и звонко прибавляется к бюджету
сияние душевной чистоты.



         Магистрал


В наш век тотальной лжи и интернета
нет места для духовной широты.
Где ретроград сорвал аплодисменты,
там сыщите опору темноты.

Но в пробный путь направилась ракета,
волшебной вспышкой озарив мечты.
Тому, кто в звёздный мир навёл мосты,
воздвигнут неземные монументы.

Мечты летят, губя авторитеты,
грядущей жизни возводя макеты,
и разбивают косности щиты.

Так и уста опального поэта
взрыхляют почву пламенем сонета
для, может быть, последней высоты.









          Прогулки с любимой



(данный цикл песен посылался в журнал "Наш современник")



                Что ты, мастер, приуныл,
                голову повесил?
                Лучше спой, которой мил,
                семь чудесных песен.



            Месяц молодой


        В дальних сёлах благодать
        летними ночами.
        Выйдем с милой погулять –
        он висит над нами.

        Брызнул месяц молодой
        несказанным светом,
        и запахла резедой
        спящая планета.

        По тропинке налегке
        мы мотали мили
        и о жизненной реке
        долго говорили.

        Брызнул месяц молодой
        несказанным светом,
        и запахла резедой
        спящая планета.

        Но вмешался озорной
        смех, как на Купала, –
        и стыдливость между мной
        и тобой пропала.

        Брызнул месяц молодой
        несказанным светом,
        и запахла резедой
        спящая планета.

        Как тебя я целовал,
        знает луг зелёный.
        Нас венчали краснотал,
        тихие затоны.

        Брызнул месяц молодой
        несказанным светом,
        и запахла резедой
        спящая планета.

        А когда мы шли домой,
        месяц плыл за нами
        и у хаты, словно свой,
        поморгал глазами.

        Брызнул месяц молодой
        несказанным светом,
        и запахла резедой
        спящая планета.



        Где мы, милая, сейчас?


        Снова я к тебе пришёл
        рассказать о звёздах
        и уставился на пол,
        так как сели розно.

        Кошка жмурится на нас
        и мурчит в бесхлебье.
        Где мы, милая, сейчас –
        на земле иль в небе?

        У тебя покушать нет:
        с нашею зарплатой
        превращаешься в скелет
        и сквозят заплаты.

        Кошка жмурится на нас
        и мурчит в бесхлебье.
        Где мы, милая, сейчас –
        на земле иль в небе?

        Ты хоть чаю мне налей,
        полечи усталость...
        Тут бывалый Водолей
        с Девой рассмеялись.

        Кошка жмурится на нас
        и мурчит в бесхлебье.
        Где мы, милая, сейчас –
        на земле иль в небе?

        Ни к чему ронять слезу
        и взывать к прохожим...
        Разве думает тризуб,
        если думать может?!
        Кошка жмурится на нас
        и мурчит в бесхлебье.
        Где мы, милая, сейчас –
        на земле иль в небе?

        Хватит рваться к небесам,
        где нас гонят в шею.
        Лучше ближе сяду к вам
        и – на миг! – согрею.

        Кошка жмурится на нас
        и мурчит в бесхлебье.
        Где мы, милая, сейчас –
        на земле иль в небе?

                20 января


        Поцелуем ту сирень


        Мы не виделись давно,
        но разлад не вечен.
        Сходим, милая, в кино,
        чтоб продолжить встречи.

        Платье скромное надень,
        не забудь про брошку.
        Помнишь, как цвела сирень
        под твоим окошком?

        Сколько праздничных ребят
        с девушками вместе...
        Каблучки твои стучат,
        точно у невесты.

        Платье скромное надень,
        не забудь про брошку.
        Помнишь, как цвела сирень
        под твоим окошком?

        Ты взмываешь над толпой
        майской красотою...
        Неспокойно мне с тобой –
        от себя не скрою.

        Платье скромное надень,
        не забудь про брошку.
        Помнишь, как цвела сирень
        под твоим окошком?

        Но улыбку не дари
        изумлённым клёнам.
        Я ж все ночи – до зари! –
        пел, в тебя влюблённый.

        Платье скромное надень,
        не забудь про брошку.
        Помнишь, как цвела сирень
        под твоим окошком?

        А когда весенний день
        потеряет силы,
        поцелуем ту сирень,
        что нас помирила.

        Платье скромное надень,
        не забудь про брошку.
        Помнишь, как цвела сирень
        под твоим окошком?



        Видения на подвесной


        Как-то ведренным деньком
        на исходе лета
        мы в горпарк зашли тайком
        плод сорвать запретный.

        На аллее центровой
        повернули влево,
        а потом на подвесной
        укатили в небо.

        Дивный вид открылся нам
        посерёд дороги:
        льнут высотки к облакам,
        где царуют боги.

        На аллее центровой
        повернули влево,
        а потом на подвесной
        укатили в небо.
             
        У престола Аполлон
        древни мифы бает
        громовержцу, что влюблён
        в кроткую Данаю.

        На аллее центровой
        повернули влево,
        а потом на подвесной
        укатили в небо.

        Солнца жаром позлащён,
        конь крылит  миражный...
        Что привиделось ещё,
        милая доскажет.

        На аллее центровой
        повернули влево,
        а потом на подвесной
        укатили в небо.

        Плод запретный так высок –
        молвишь ты невнятно...
        Может, отдохнём часок
        и махнём обратно?

        На аллее центровой
        повернули влево,
        а потом на подвесной
        укатили в небо.


                Парусник



        Впереди вода блестит,
        сзади млеют горы.
        Ветром встретил Партенит
        данников простора.

        Парусник, меняя галс,
        рвёт волну крылато.
        Жаль, что не было у нас
        фотоаппарата.

        Как пошли мы загорать
        и купаться славно...
        Ты писала дни в тетрадь,
        я платил исправно.

        Парусник, меняя галс,
        рвёт волну крылато.
        Жаль, что не было у нас
        фотоаппарата.

        По ступенькам без труда
        ты сошла игриво
        и бродила допоздна
        в рощице оливок.

        Парусник, меняя галс,
        рвёт волну крылато.
        Жаль, что не было у нас
        фотоаппарата.

        Я навстречу плыл судьбе,
        накопляя были...
        Шляпку модную тебе
        всё-таки купили.

        Парусник, меняя галс,
        рвёт волну крылато.
        Жаль, что не было у нас
        фотоаппарата.

        А в конце, всплакнув чуток,
        под аплодисменты
        чаек в добрый кипяток
        кинули монеты.

        Парусник, меняя галс,
        рвёт волну крылато.
        Жаль, что не было у нас
        фотоаппарата.



        Телефон не раскалён


        Навсегда ушли три дня
        и три длинных ночки.
        Взволновались тополя,
        грустное пророча.

        Телефон не раскалён,
        на душе уныло.
        Что ж ты, золотце моё,
        мне не позвонила?

        Соловейко о тебе
        говорил словечко,
        а проныра воробей
        подпевал сердечно.

        Телефон не раскалён,
        на душе уныло.
        Что ж ты, золотце моё,
        мне не позвонила?

        Месяц у меня гостил,
        солнце письма слало.
        Но сочувствие светил
        помогало мало.

        Телефон не раскалён,
        на душе уныло.
        Что ж ты, золотце моё,
        мне не позвонила?

        Я всерьёз затосковал
        и стихи забросил.
        Выветрились все слова
        от простых вопросов.

        Телефон не раскалён,
        на душе уныло.
        Что ж ты, золотце моё,
        мне не позвонила?

        Покатилась кувырком
        жизнь моя по полю...
        Сам я милой вечерком
        о себе напомню.

        Телефон не раскалён,
        на душе уныло.
        Что ж ты, золотце моё,
        мне не позвонила?



                Мир любви


        Мы по улице идём,
        и мелькают лица.
        Где же наш волшебный дом,
        где остановиться?

        Ты печали не зови –
        я купил билеты
        в первозданный мир любви
        из тепла и света.

        Слышим чьи-то голоса
        на чужой дороге.
        Посмотри в мои глаза
        и забудь тревоги.

        Ты печали не зови –
        я купил билеты
        в первозданный мир любви
        из тепла и света.

        Мы не смотрим на людей,
        а они смеются.
        Затеряемся скорей
        в лабиринте улиц!

        Ты печали не зови –
        я купил билеты
        в первозданный мир любви
        из тепла и света.

        Видим серость наших дней,
        незнакомый город...
        Заблудились мы в себе,
        но найдёмся скоро.

        Ты печали не зови –
        я купил билеты
        в первозданный мир любви
        из тепла и света.

        Мы по улице идём,
        и яснеют будни.
        Где же наш уютный дом,
        где мы вместе будем?

        Ты печали не зови –
        я купил билеты
        в первозданный мир любви
        из тепла и света.

                январь,2010г.





      (поэмы)

 
       Весна


       Запев
 

Весна – эссенция любовная,
пора ноктюрнов при луне.
Ко мне домой зашла знакомая
поворковать наедине
про нежность губ, про радость слёз,
про отношения всерьёз.

Жениться... Мне ли брать грех нА душу?
Карманы – словно решето.
Но я дарю любимой ландыши.
И трепет встреч – совсем не то,
что трубадурят рифмачи,
когда вивальдятся ручьи.

Нас вышвырнет в размытость улицы,
где воздух лакомохмельной.
На лавке кот довольно жмурится
и солнце этому виной.
Куда их, ветреных, несёт? –
подумал Шарик у ворот.

А небо стонет понимающе,
хоть голубеет лишь на треть,
когда клубок амурно лающий
стремится сукой овладеть.
Набухли почки в аккурат,
и мир инстинкты теребят.

Прогресс синицы перетенькали,
никто б его не уберёг.
А мы – бульварами, проспектами,
проулками, не чуя ног.
Два сердца тикают, пока
в моей руке твоя рука.

Повсюду парочки целуются.
Улыбкой миг запечатлён.
Как пахнет от тебя настурцией!
(И счастливы Она и Он.)
Пьяны без меда и вина
гуляем в парке допоздна.

Потом метро пройдя аидное,
с порога грохнемся в кровать
глотнуть апрельского бесстыдства и
до новой встречи дни считать.
А ты… А я – в который раз! –
впаду в глубокий рифмотранс.
 

             1
 

Искали снежного человека в Гималаях,
а в Харькове снежинки
пикировали дамам на боты.
Я вечером ехал в распухшем трамвае
с работы.

Репетировал, кондором над обывателями парЯ,
забыв про завтрак, обед и ужин,
партитуру весеннего предбытия,
глазами провидца дорогу утюжа.

Ветер нахраписто врывался
в салон на остановках.
Вдоль обочин кучи мусора вспучивались.
Знайте: к «зайцам» в стране уголовной
я отношусь сочувственно.

Всмотритесь, как ушастые
нервно переминаются
с лапы на лапу
(в карманах ни копиЯ),
шёрстку эпохи советской мацая.
Тревога!
        Кондуктор гасает, сопя.

Спасайся, кто может.
Вон он с билетищами
рыщет, угрюмый, тоску навевая.
Римляне требовали хлеба и зрелищ,
а мы уповаем на Первое мая…

Думаем: выйдем на площадь,
знамёнами размахивая,
и добрый дядя сделает красивый жест,
вернув голодным макароны и масло.

А Васька слушает да ест.

Жили – не тужили и вот тебе на:
нет житья
в Бульбаше-Кацапо-Хохляндии
бестолковыя…

Вдруг из мрака шагнула Она –
Сверхновая.

Вспышка магния лизнула лИца.
Я врос в сиденье – сторонний зритель.
Кто же думал, что мне посчастливится
Её увидеть?

Недаром оглашало высотки поджарые
мявчанье котов в подъездах утренних.
Она цвела вселенским пожаром...
Неслись минуты.

Недаром утречком сосульки стаяли,
капЕль долбила асфальт многотрудно.
Она плыла королевой талии…
Неслись секунды.

Недаром подснежники утренели,
в ус не дули,
дремали, в луковицах коченея.
Она звала знамениями…
Неслись мгновенья.

Дома-великаны проносились в оконце.
Нёсся я, и неслись гуси-лебеди.
Мне бы с девушкой познакомиться
и поговорить обо всём на свете.

Она пробиралась средь тёток навьюченных –
такая хрупкая красотулечка...

Конь споткнулся. Шепнули губочки:
«Лапочка! Я туточки.
Такой мускулистый, как варвар,
и не без царя в голове,
дни коротаю один-одинёшенек...»

Сотру в порошок любого, кто не
захочет молиться на солнышко.
Выберу ристалище огромное самое,
копьё Дон Кихота в музее выпрошу
и буду крушить под взвизги самок
силу нечистовыраженную.

Пыль столбом в тридесятом стоИт.
Ну и заварил, робята, я кашу.
Но цаца, которая мчится в свой быт
всё равно будет наша.

Ей выходить в мартовскую слякоть.
Локтями пихаю серые будни.
Любовь с первого взгляда…
Что это, люди?


                2
 

Подобру да поздорову уходи, зима седая.
Снегопадов нам не надо – ихне времечко прошло.
Уж весна-красна стучится: сам трусишка заяц баял,
что тулуп сменял намедни на лодчонку и весло.

Будет паводок разливист. Снег потает преглубокий.
Уползут презлы морозы, и сыра земля вздохнёт
предбеременной свободой. А медведь-монах в берлоге
размечтается о лете, и ему приснится мёд.

Косяками хлынут птицы, гам взыграет несусветный,
разрыдаются берёзы – любо-дорого глядеть!
А завалинки-твердыни разнесут по дальним весям
весть, что пахарь может сеять, а рыбарь – закинуть сеть.

Пораспустятся листочки. Зацветут сады беляво.
Растревожатся невесты светлой думою полны.
И погонит, помолившись, хворостиной баба Клава
отощавшую бурёнку на окрестные холмы.

Квакнут бойкие лягушки заводное концертино.
Только сирых конкурентов Гром Иванычу не жаль…
А снежинки вместо капель – свету белого не видно,
ведь по старому по стилю на дворе гостит февраль.

Майских гроз ещё далёко. Да и в городе мы, право.
Здесь раздольюшко в загоне. Здесь царует грусть-тоска.
День и ночь сочится в души безысходная отрава.
В бури-вихри скачут годы. Но судьбу не обскакать.

Я кружил за Ней вприпрыжку между лужиц с хрупкой коркой.
Чаривные черевички – каблучками цок да цок –
выводили чудо-трели переливисто и звонко,
словно с вениками в баню марширует целый полк.

Манят стройненькие ножки (эти б ножки да плечи…).
С голодухи с молодецкой плоть мятежная ревёт.
Из распахнутых подъездов гул доносится кузнечный –
там наследничков кляпает в тесноте честной народ.

Мы ж пока играем в прятки – догонялки на ночь глядя,
и один прекрасно знает что заране обречён;
как Руслан княжной Людмилой, молодым любовным ядом
одурачен, околпачен, с потрохами взят в полон.

Пленник жарко дышит в спину слобожаночке бедовой;
выбрав правильную ноту, подбивает клинья враз
издалёка, потихоньку про мерзотную погоду.
И знакомится с сопрано мой вконец продрогший бас.

Слово зА слово – и в дамки. Мне уж гукнуло за тридцать.
Я теперича не робкий. И вотще не лыком шит.
До ушей задорно лыблюсь, анекдоты-небылицы
вру, голубку от ветрища прикрывая, аки щит.

Я понравился подруге иль смешное трали-вали?
К терему-многоэтажке проводил Её домой.
У обшарпанной скамейки обменялись адресами
и по лужам припустил я к остановке, сам не свой.


            3
 

Мы писали друг другу не письма,
густотой тишины наслаждаясь.
Плыл над Салтовкой смелый конвертик,
торопя с Журавлёвки ответ.
После ноченек мутно-тверёзых
неминуче рассвет нарождался,
на листах оставляя бумаги
сплошь да рядом магический след.

Я мечтал: не пройдёт и полгода,
как закружит нас свадебный ветер
вихрем медленных плавных мелодий
без движений, без жестов, без слов;
как ласкала б твоя кареокость
изумрудность кошачьего цвета,
и блуждала бы счастья улыбка
на устах изумлённых домов.

А писал совершенно иное,
наглотавшись обрыдлого чаю,
распинался про долю народа,
намекая на правый уклон,
мол, живу не зазря на планете,
окаянное зло примечая,
а когда Соловьиное грянет,
кликнут несть кремнегласный закон.

Что я ведал, сопливый мальчишка,
про мадридские тайны Подворья,
где тихохонько плахи возводят
и вострят недоед-топоры,
обещая молочные реки
с берегами кисельн... ого горя?
Я открыт. Я готов. Я настроен
энергичные слушать миры.

Тяжко плавать журавушкой в небе
беспросветном, инертном, покорном,
оставаясь безвольной синичкой
в тёплой бархатной женской руке,
ибо все мировые магниты
стерегут разнополые споры;
зазевался – и матерь-природа
говорит на простом языке.

Здесь уже не корней галереи
и не стебель, не венчик, не листья, –
пестик дружеский выбрав в подмогу,
правит бал озорная пыльца.
Вы сгорали в любви молодыми?
Разве вы не любили неистово,
не рыдали в объятьях любимых
и взахлёб не стучали сердца?

Кто ж спаньём занимался в три ночи,
слыша рокот сумбурно-священный,
каждый атом когда в напряженье
ощущает с неведомым связь?
Я ведь тоже из нервных волокон,
и душа моя – военнопленный –
тупо пялится нА голы стены,
растравляя животную страсть.

Шибче грёзы – волшебны картины
на сетчатке очей разгорайтесь
вспоминаньем славянского чуда –
отголоска геройских кровей!
За окном бушевало ненастье,
обостряя немую неясность...
Но хотелось, хотелось, хотелось
мне увидеть Её поскорей.

Глупо ждать с синя моря погоды.
Март истёк. Помогли меры крайние.
Иногда штурма ждут с одобреньем.
И вопрос взбунтовался ребром.
Как ни странно, Она согласилась,
на Сумской мне назначив свиданье
в месте рядом с театром Тараса,
где когда-то шумел гастроном.


           4
 

Блестящих праздников полно
в период пробуждения.
Восьмое марта, Смехогон,
Космический, Пасхальный звон,
День Моего Рождения.

Дни масленицы и труда,
Победа и... свидания.
Свидания... (Пройдут года.)
От них останутся всегда
в душе воспоминания.

Куда ни кинь, куда ни глянь,
с времён больной античности
живёт, свиданьями горя,
вся человеческая дрянь
в божественном величии.

Пошли же нам, небесный Лель,
счастливые свидания!
Пусть на загаженной Земле
в целебном плещется огне
свиданий ожидание.


                5
 

Вот и теплынь в гомерическом хохоте.
Лузганье почек. Цвереньканье птиц.
Лица прохожих, взыгравшие похотью.
Море искринок, искрёнок, искриц.

Бравая травка, пробившая вечную
мёрзлую земь под безмерный восторг,
вновь зеленеет с ребячьей беспечностью
в парках, на клумбах, у чадных дорог.

Солнечных зайчиков племя застенчивое
пляшет витринный хрусталь щекоча.
Липкие улицы в зимних увечиях
требуют грозно асфальта-врача.

Мчат иномарки до блеска надраенные,
грязные рядом ползут «Жигули».
Вышли в юбчоночках Тани и Мани.
Голый щенок у забора скулит.

Рады воробышки – высохли крыши –
эх! – на просторе – скачи во всю прыть.
Небо сегодня помпезно-возвышенное.
Хочется жить!

Как в день надежд опоздать на свидание,
с боя не взять пышногрудый редут?
Брюки напялил заморские ранью я,
тщательно брился пятнадцать минут.

В зеркале тело поёт, не нарадуется.
Свежей рубашкой прикрыл свою шерсть.
Но не люблю, не люблю я парада.
Будь, каков есть!

Туфли несут к остановке троллейбусной.
Вовремя. Памятник Гоголю вот.
Долго решаю афишные ребусы…
Вижу – плывёт.

Парусник, плавно бортами покачивая
(праздная окаменела толпа),
с алым призывом на губушках-мачтах
движет сюда.

Как озорует – душа ушла в пятки.
Ан я с храбринкой и дух от вола.
Невидаль эка. Девчонка. Понятно?
Подошла:

– Физкульт-привет!
– Хотите конфет?

– Куда пойдём?
– Пить бром.

– Сбежала с работы.
– Где громоотводы?

– Чем вы живёте?
– Лететь на самолёте.

– Путь к сердцу...
– Едите перец?

– Деньги хлам?
– Всю не отдам.

– Какой ты милый.
– Кого любила?

– Сколь тебе лет?
– Гасите свет.

– Тугое тело...
– Ты не говела?

– К сражениям годен?
– Жди приплода.

– Мороз по коже.
– Стряпать можешь?

– Махнём на балет?
– Поехали ко мне.

(Как понять зов природы,
влекущий познать
свет звезды
в беспредельном и чутком пространстве?
Длинноногую тайну цветка
разгадать
мне поможет
Вселенной прозрачности чувство.)

Что в Ней, в моей крутобёдрой красуне?
Сможет ли приворожить-погубить?
Так футболисты пасуют... пасуют...
А забить?

Жажда прелюдии жаркой любви.

Ты объясняла, приправа как деется
к мясу, а как – с сыром клёцки…

О чём же думает девственница,
когда отдаётся?


                6
 

Не затем в конце апреля боевой раскрас тюльпанов
не даёт уснуть сирени, чтоб грустили сгоряча
поливные тротуары, ежевичные поляны,
чтоб скучали горожане, чтоб хандра свела сельчан.

Наши встречи стали чаще, разговоры задушевней.
Стала, перестав стесняться, Ты захаживать ко мне.
Пряным дымом обещаний нас раздразнивал Волшебник,
и отведали мы вскоре брашен бешеных коней.

Как прекрасен спозаранку запах пышущего тела.
А ещё духмяней, гуще воздух душных вечеров.
Незаезженная нежность лунной лёгкостью созрела,
только сбросили мы в пропасть звон сомнительных оков.

Ты мокрёхонька бывала от моих зрачков звериных.
В глубину нырнув фиорда, я в падении парил.
Извержение вулкана – каждый раз – до сердцевины.
И текла по склонам лава от зари и до зари,

на пути своём сметая вероломные преграды
издыхающего Века, где людьми не создан рай;
застывая звучной массой, чтоб рабы могли в награду
за страдания работать бесконечный урожай.

Ну а после Ты, как тучка на стальном плече утёса,
засыпала, забывая кто ты, где ты, что с тобой.
Кувыркнулся в звёздном небе чудный месяц по-над плёсом,
и ласкает гладь речушки лучик светло-золотой.


          7
 

Звёзды – великие каменотёсы!
ПАрам парящим не след приземляться.
Новобрачных в постели –
милости просим.
Ведь без любви кризис, братцы.

Муж-душегуб!
Одной рукой свою держа за вымя,
другой нарви для Неё
фиалок, одуванчиков, резеды.
Гляди не выми!
Ведь без любви мы,
как без еды.

Жена-мегера!
Сготовь плов на завтрак,
девчушек и мальчиков роди.
Да от Него, а не от динозавра.
Чтоб к завтрему!
Ведь без любви мы,
как без воды.

Бабушки и дедушки!
(Сниму папаху.)
Внучат челомкайте горячо.
Цветут каштаны.
Разве я дал маху?
Ведь без любви мы
ничто.

Правительство! Крути педали,
льни к семье, а не наоборот.
Без людей и парламент
соберёте едва ли.
Ведь без любви мы
не народ.

Любимая!
Будь страстнодышаща,
пали в меня со всех систем,
что нА день брал Тебя раз с тыщу.
Ведь без любви мы –
зачем?

Весна!
Смотри, как я всех пришпорил.
Скачут от радости
двуногие клячи эти.
(Каждой твари по паре.)
Долой ссоры разводы и горе...

Да здравствует
              Всемирная Любовь!
                На тысячелетия.
 

                апрель 1999  - декабрь 1999 
 
 



      



                Лето



(данная поэма посылалась в журнал "Наш современник")




             Запев
 
 
Бедолаги! Выныривайте из кроваток –
бэкающие,
         мэкающие,
                мукающие.
Врубайте лампы чернобыльских киловатт.
Думайте о грядущем!
 
А я вам, безгласным,
                чтоб вы не скучали
и жены жопастые ахали,
расскажу про встречу
                совершенно случайную
с девкой сахарной.
 
 
             1
 
 
Обожжены тропиночки коварные
корсарным солнцем в смешанном лесу.
Ни облачка. С утра безбожно пАрит.
Клокочет лето. Прячется барсук
поглубже в норку. Коршуны на бреющем
не пролетят. В ручье скупаться что ль
мелеющем?
          – Приветствую вас, девушка!
(На сотни миль царил полнейший штиль.)
 
Мы встретились жарой полураздетые,
душистых трав вдыхая аромат.
Как полагается по этикету,
я имечко пробасил невпопад.
Носились пчёлы. Дятел-сноб на дереве
морзяночку занудливо стучал.
Воистину – денёчки берендеевы
в тот год стояли в Заячьих Ключах.
 
Я предложил присесть на грунт Евразии,
и сам собою вспыхнул разговор
о том, что грех трактуется по-разному,
что надо жить, надеяться; не скор
Век Золотой, когда роятся ереси,
и трубы Революции ревут…
Смотрели друг на друга и не верилось,
что мы знакомы несколько минут.
 
Внезапно всё спонтанно обезмолвело.
Задумчиво-пытливые глаза
скользнули смело с бедр крутых на холмики.
Тянулась виноградная лоза
к моим губам восторженно-ликующим.
Был поцелуй рассыпчатым, как ртуть.
Вы пробовали залпом счастье Будущего
из рога изобилия хлебнуть?
 
А лес дышал. Курились испарения.
Ползли побатальонно мураши
в незримо-отдаленную Вселенную…
А мне уж месяц некуда спешить:
взял отпуск, вещи в сумищу дорожную
небрежно побросал и умотал
из города… Сюда б сейчас мороженого,
ведь рядом зарумянилась Она,
 
неведомо откудова свалившаяся.
Но бешеные мысли о таком,
что бродит сок сливовый или вишенный
и девьи плечи целовать в облом.
Прости глупцу разнузданную выходку:
я сердце обуздать своё не смог,
ведь каждый день под аспидные выхлопы
на лёгкие планеты давит смог.
 
На кой мне ляд плоды цивилизации,
когда за тридевять земель на спор
нам не сыскать кувшинковых плантаций
и чистых водоёмов для бобров?
Всё шире небоскрёбы разрастаются,
соловушку с кукушкой не слыхать.
Рыдает безутешно даль-страдалица
клюкой крестя бульдозерную рать.
 
Поэтому стремлюсь в деревню тихую,
к девицам, чтобы кровь и молоко.
Художников с мольбертами в обнимку
увижу у реки и – был таков.
Подсяду к рыболову, покалякаем
о том – о сем и, в частности, про клёв.
Прабабушка меня спужает байками,
что ведьмы подоили всех коров.
 
Послушаю кудахтанье потешное,
с опаской обойду гусиный клан.
Смотрю на мир с подобным выражением,
как на ворота новые баран.
Вне города я так похож на Ваню,
коснувшегося лишь первооснов.
Что увалень с двумя образованиями
в сравненье со степенством стариков,
 
кивающих мальцам с высот завалинки,
толкующих про дождь и урожай?
Живучи обстоятельные валенки…
Чу! Вороной на выпасе проржал.
Там сбрасывают ржавые оковы,
там ветру фору жалкую дают.
О полюшко упрямо васильковое,
хранящее в себе славянский дух!
 
И эти-то просторы чудо-родины
урбанодьявол чуть не уволок?
Кустам моим малиново-смородиновым,
пшенице, наливающейся в срок,
берёзонькам из эпицентра скрежета
я в пояс по старинке поклонюсь.
 
Молюсь тебе таинственно-безбрежное,
пространство, называемое РУСЬ!
 
 
                2
 
 
Ты спокойно сидишь, заплетая широкие косы.
(Место действия то же, но только мгновенье спустя.)
Зеркалами звенит ручеёчек почти пересохший,
и кузнечики скачут, суставами бойко хрустя.
 
Пахнет чем-то родным. Не могу впопыхах разобраться.
То ли мята и мак... А быть может, так пахнет полынь.
Мотыльки пропорхали фигуры цветочного вальса,
в небеса увлекая безудержно глаз твоих синь.
Я в восторге застыл, заторможенно-заворожённый,
и шарахнулась ввысь, нет не плоть, а живая душа!
Вновь медовостью льёт на кружение молодожёнов
и ромашку с душицей в букете возможно смешать.
 
Разнотравье цвело. Приближался сезон сенокоса.
Налетал ветерок, старомодно листвой шелестя.
Ты спокойно сидишь, заплетая широкие косы.
(Красоту навести, косметичку забыв, не пустяк.)
 
Я хотел бы смотреть на Тебя, как тихони японцы
наблюдают цветка распусканье часы напролет.
А подсолнухи наши приветствуют братское солнце,
и вкушает от маленьких солнц добродушный народ.
Всюду шёпот любви  – золотая пора созреванья.
И светила жаровня, вибрируя, палит не так.
В мастерских ремонтируют срочно – к уборке – комбайны,
а в полях колосится, волнуется волнами злак.
 
Наконец, будет вдоволь гречихи, пшеницы и проса.
Незадаром разбрызган пахучий урановый пот.
Ты спокойно сидишь, заплетая широкие косы.
Только облачко резво из края муссонов плывёт.
 
Вдалеке на холмах затихало глухое мычанье.
Кто сумел – отыскал изумрудно-заветный причал.
Но штормами просоленный вдрызг я, конечно, не чаял
встретить девушку ту, о которой уже не мечтал.
У которой весь день клянчит хлеб воробьиная стая,
для которой сонаты пиликает ночью сверчок...
Что же сталось со мной? Не пойму: тишина-то какая!
Как назло нет чернил, ведь готовится первотолчок.
 
Всё случится поздней. Спешной рифмы перо и не просит.
Так замри, созерцая царевну из сказки, везун.
Ты спокойно сидишь, заплетая широкие косы.
А по небу армадой свинцовые гады ползут.
 
Мы не слышим шипенья. Волшба отвлекает надолго.
Да и, в сущности, каждый бессовестно занят собой.
Мы не помним деяний туманного спорного бога,
и земную печаль называем, привычно, судьбой.
Мы не видим триумфа разведчиков-молний проворных.
Разыгралось всерьёз. В ручейке дребезжат зеркала.
Вот ударили близко раскаты разбойного грома.
Ну а Ты и одной-то косы заплести не смогла.
 
Я бы их уложил на ржаные плетёнки-подносы.
Поминутно б ласкал бесконечье очей. Да нельзя.
Ты спокойно сидишь, заплетая широкие косы…
Над страной разразилась гроза.
 
 
           3
 
 
Как бабахнул Гром Громилыч
в било сколько было силы,
капли колкие скакнули
(Гой ты, горюшко-бяда!),–
вспыхнуло в верхах смятенье,
и пошли плясать губернии:
разлетелись в поле пули –
дуры сдуру кто куда.
 
В Пущу шмыг Кощей Бессмертный
со Ягуней. Их корректно
встретил Леший. Вышел лютый
Трёхголовый Змей Горын.
К славе вечной аль к могиле
Сходка нечисти решила
воздух, воду, землю, люди
покроить на свой аршин.
 
Партопричнина – умора! –
флаги вешала у бора,
гимны дивные слагала
и законов волчьих свод.
Наркогранды, казнокрады
Лихолетью были рады.
Розовели рожи салом
и… мрачнел небесный свод.
 
Кликал ворон смерть-воровку.
Хоронил дедуля жёнку –
с вздутым брюхом с голодухи –
в простыне, а не в гробу.
Про зарплату-невидимку,
про шесть соток на суглинке,
про базарные потуги
думы грозные в мозгу.
 
Закордонье ликовало –
звонко чокались бокалы –
мол, с нерыночным наброском
поквитались мы сполна.
Наши хваты-шизократы
денежки гребли лопатой,
а народ бродил в трёх соснах –
и поныне бродит там.
 
Рёк юродивый про вече.
Выход найден. Путь намечен.
Власти жадная акула
Будет жрать и убивать.
Плебсу б хлеба на копейку
да живой воды маленько…
Вдруг протяжно громыхнула
вековая перемать.
 
... Вот тогда мы и очнулись.
Дождь хлестал. Плескали тучи
пламя юрко-колдовское.
Гром вполсилы рокотал.
Всё крушилось, пузырилось.
Пах озон, рождалась сырость.
Ливень лил, однако кое-
где девятый слабнул вал.
 
Между тем похолодало.
Всё промокло… Первым делом
поскользили под дубочки
в гору – стало потеплей.
Накарабкавшись по склону,
убедились, бестолковые,
что оставить можно прочный
след на матушке-земле.
 
Сели рядом – даже ближе,
бёдр коснувшись. Вся в пупырышках
кожа ног. А там на талии
блещет родинка слегка.
Мы болтали, хохотали,
а ревнивые сандалии
видели (но промолчали)
как умчались облака.
 
На туманную планету
капал сок с промытых веток.
Брызнул солнца лучик бойкий,
и воистину воскрес
лес листвою молодою,
первобытною красою.
По рукам струились токи,
и тела теряли вес.
 
 
                4
 
 
кто тридцать лет молчал... но музыка звучала...
я радугу пою... я слушаю эфир...
я думал о тебе... стихийное начало...
сплошной апофеоз бунтующих фанфар...
но первый поцелуй... целительная влага...
журчание ручья... дрожание росы...
шмелиный полутон... стремительные славки...
союзная трава... стыдливые цветы...
он слово находил единственное в мире...
он атом воспевал... эпический мотив...
он в женском естестве беспечно растворился...
он женщину в себе с восторгом растворил...
как викинг, в цитадель горящую ворвался...
тревожил властно плоть... безжалостно ласкал...
МЫ – песня высших сфер... загадка мирозданья...
энергия пространств... языческий оскал...
тайфун был повторён… синхронные движенья…
подросшие птенцы... ликующий аккорд...
последний поцелуй... и мокрые деревья...
набухшая земля... спокойный горизонт...
блуждания души... торжественность органа...
бессмыслица глубин... святая простота...
дыхание равнин... сонливость океана...
мерцание звезды... стальная тишина
 
 
               5
 
 
День вылился в вечер. Вдали возбуждённо
закат догорает. Но финиш не скор.
– Проснись, моё Солнце!В мгновение оно
возник под любви мелодичные звоны
небесной воды волонтёр.
 
Я принял дары. Если жизнь – это сад,
задача певца распознать подноготную
цветения робкого. Но наугад
не смей опылять. Есть цветы и болотные.
А в недрах родных мириады жизнят
свою начинали работу.
 
И радость заметить забивший родник
какими парсеками смеряете?
Но скоро стемнеет, а надо пройти,
как минимум, семь километров.
 
Тропой позабытой плелись на село.
Устали, но мыслили бодро.
Она впереди грациозно плыла
роженицы бёдрами.
 
Липучие запахи шли. Я, как зверь,
на каждый в потёмках обрушивался.
Внимательно нам освещали теперь
дорогу дозорные уши.
 
Вселенная робко рождала улыбку
бесчисленных звёзд цветом в юность.
Но я не заметил салюта и сплюнул,
погрязший в ошибках…
 
Но где огоньки – там и люди.
 
Вот крайние хаты. Мы мирно молчали,
надмирно молчали, пытаясь понять,
что встреча скорее всего не случайна…
 
Скользнула сомнений змеистая нить:
"На платье лежала совсем как шалава.
Простительно мне – я влюблён, ослеплён…"
 
Она обернулась и тихо сказала:
"Запомните мой телефон.
Он лёгкий. Ни с кем не встречаюсь. Прошу вас,
звоните пожалуйста до десяти.
В лицее учусь. Здесь на даче. Пойти
согласна в театр." И свернула
 
в Утро...
 
Работал мой мозг, как АЭС, монотонно,
мозаику цифр аксиомой твердя.
 
Я буду
      звонить ВАМ
                со всех телефонов,
со всех телефонов
                планеты Земля.
 
 
             август 1998 – январь 1999


               
               


           Осень


(поэма напечатана в журнале поэзии "Лава" выпуск 12 за 2012 год, Харьков)


                Виктории Бражник

               
        Запев


Октябрик звал вполголоса,
зданий обрызгав стены.
Граждане, я вчера познакомился
с девушкой необыкновенной!

Дождь (Мелькали улицы.)
лил. (Не замечали.)
Зонтик - (Шли, не хмурились.)
крыша. (Пили  чай

в Оперном – на колкостях.)
Вечер. Ветер. Скверы.
Граждане, я вчера познакомился
с девушкой необыкновенной!

Взошло неона солнце.
Мне до сих пор не верится.
Слушайте ВСЕ, в ком бьётся
человеческое сердце.


          1


Бабье лето давненько прошло,
а душа паутинкой витает.
Ныне сгасло какое число?
Помолчу у окна, вспоминая.

Темень. Ночь. Но мерещится свет.
И сухим из водицы не выйти.
Хоть страшусь ненадежных примет,
ноги сами несут из укрытья.

В небесах облаков мишура
затевает дождище унылый.
Всяк бывало у нас…  Не пора ль
поквитаться с нечистою силой?

Вкруг да около чуда плясать
на сермяжной Руси не дозволим.
Коль за дело взялись – рвётся сеть
грузных туч – и Гагарин в полёте.

Зырим в прорубь непуганых грёз:
каждый метит вглядеться позорче
и средь зарева кралечек - роз
выбрать лакомый – в жёны – кусочек.

Я на звёздочку глаз положил
и в лепёшку б разбахался, чтобы
из последних мятущихся сил
добежать к телескопу галопом.

К окуляру мениска припав,
петь: Елена Прекрасна воскресла!
Ни к чему знаменитостям лавр,
если в Лувре славянке нет места.

Я ведь знаю, что мне без Тебя
в Ойкумене бурлящей не скрыться…
Мчится, в рог непрестанно трубя,
к Даме сердца отчаянный рыцарь.

И когда он вскричит «подожди»
восходящей от Солнца комете, -
метеорные хлынут дожди
фейерверком над спящей планетой.

Лишь влюблённые вспыхи поймут,
окна в МИР распахнувши настежь…
Я сегодня с тобой потому,
что Ты меня понимаешь.


                2

Радуйся, Осень! Я твои слёзы
дарю инопланетнейшему существу.
Её зовут Вика. Знаете, Виконька,
эта планета нам будет к лицу.

В утреннем парке солнечная люстра
еле пробивает белесый пар.
Но разве не разожжёт наши чувства
встреченной листвы пожар?

Костры деревьев в немой гордыне
устроили яростный каплепад.
Но разве наши сердца молодые
не с вечностью перестукиваются в лад?

На тихой аллее игрой откровенной
ветер тревожит зеркальность луж.
Но разве не очарованы очи Вселенной
северным сиянием наших душ?

Нам любы значительные величины,
чтоб тело пространства мерцало, маня.
Но разве эта космическая песчинка
не вертится для тебя и меня?

Жизнь кипит в морях и на суше:
инфузории, рыбы, гады, зверьё…
Но разве возможно спокойно слушать
озёрное дыхание твоё?

В лугах заливных нимфалиды порхают,
травинки склоняются ниц...
Но разве возможно забыть колыханье
твоих невесомых ресниц?

Бегут облака над горной дорОгой
в царство пугливых мимоз…
Но разве возможно нежно не трогать
водопады твоих волос?

Лесные пичуги затейливой песней
встречают рассвет бытия.
Кто видел светлей и чудесней
тебя, дорогая Земля?

Крохотный парк и мир огромный.
Где-то погасла звезда
Неужели я Тебе просто знакомый
и своей не назову никогда?


                3

Планетарий нас ждал. Я хотел показать тебе звёзды –
их безбрежно далёкий, безадресно льющийся свет.
Но сезонный туман и дождя неуёмные козни
огневые порывы фатально сводили на нет.

Как звенел выходной – я начальникам плёл небылицы
про приезды родных иль подыскивал повод иной...
А когда удавалось мне чудом у них отпроситься,
то погода меняла свой облик, и пел проливной.

В те промокшие дни я наслушался арий немало,
но в ментовский блокнот не вписал ни единой строки.
Вдохновенье асфальту открыто стихи диктовало,
и потоки воды насыщали притоки реки.


Я окну безраздельно доверил бесплодные мысли:
небеса монотонно рекли монолог о тебе.
Ах, зачем на серёжках горящей рябины повисли
своенравные капли, как яростный вызов судьбе?!

Отчего меж ветвей не слышна перекличка пернатых?
Почему, заблудившись, в стекло не ударит пчела?
Ветер в комнату рвётся, усилив тоску многократно,
и поблёкшие краски уводят глаза от окна.

Но куда торопливо несётся свинцовое войско,
заливая безбожно смирившиеся города?
О квадратный проём в бурный мир, разберёмся по-свойски
и запомним картины,что я в октябре наблюдал!..

Созерцание туч осень мне окупила сторицей:
под шальной листолёт я предельно всмотрелся в себя.
Каждый мыслящий атом обязан раз в жизни влюбиться,
наотрез  позабыв постулаты основ бытия.

Я невольно набрал семизначный и выдохнул робко
про всемирный потоп, обещая вселенский салют…
Но твой солнечный голос шепнул в телефонную трубку,
что желанные звёзды от нас никуда не уйдут.

Хризантемы, бесспорно, в саду подрастут до субботы,
за неделю, возможно, циклонов пройдёт полоса…
В понедельник ты утром поедешь к себе на работу,
чтоб в халатике белом детишек от хворей спасать.

Поликлиника встретит тебя суетой несусветной,
но осознанной, ибо пред будущим меркнет предел…
Я оставил прощальный парад облаков без ответа
и с листа терпеливой бумаги на звёзды смотрел.


          4

Пробуждённый космос
мне шептал всю ночь:
«У царя Вселенной
сказочная дочь.

Очи – блеск Сверхновой
косы – Млечный Путь.
Убрана в туманность
правильная грудь.

Ветреный румянец
лечит задарма.
Об улыбке надо
написать тома.

А про ножки стройны
и победный стан
слух с галактик сходит …
Но увидеть нам

редкую походку
девицы-красы
нереально. Только
в странные часы

истинно влюблённый
сможет разглядеть
чудо, погрузившись
в образную бредь, -

ждать шаги любимой
на завалинке
звёздной и, заслышав
шорох вдалеке,

без ума сорваться
и лететь на свет… »
Я Тебя увидел
бабочкой! Рассвет?


                5

Тем памятным утром, когда бело-сини
схлестнулся с оранжевым в дикой стране,
я ехал в трамвае, и плакал Россини
кипением жизненной силы во мне.

Осеннее солнце лукаво сияло,
и волны восторга ласкали меня.
Хотя от светила тепла было мало,
но сердце хранило избыток огня.

Я плыл в неизбежье, забыв про сраженье
двух денежных кланов, почти налегке.
В авоське тряслись  "симиренко", печенье,
а астры пылали в надёжной руке.

Враждебно мелькали – базар, перекрёстки,
заправки, билборды, игорный провал.
Торговля цвела в безобразных киосках,
где градусный яд убивал наповал.

Вам Бог не встречался на страшных дорогах?
Веками молитвы вздымались во тьму!..
Но лица людей говорили о многом,
протестно не веря уже никому.

Я мчался к любимой мирскими путями,
не ведая, что ей о жизни скажу.
Открыться, что – совестливый и  упрямый,
и не преступал беззаконий межу?

А тучи на город опять навалились,
и дождик привычно ударил в стекло.
Смурные потёки катились в безмыслие,
но чувство к Тебе непрестанно росло.

Оно, как догадка о важном открытии,
сверкнёт в голове и погаснет тотчас.
В тот миг на слепые часы не смотрите,
ведь Время творит невзирая на нас.

Когда же случайно в пространстве пустынном
на зов твой откликнется голос Её...
Безмыслие мыслило, и неустанно
трамвай углублялся в рабочий район.

Но вот «Кривомазовская» остановка,
а дальше пешочком – к высотным домам.
Ты сразу открыла. Упала листовка
рогатых политиков к нашим ногам.


                6

В твой дом войдя из плотной темноты,
я подарил цветы, как символ света.
Мы в этот мир пришли взрыхлять пласты
мечты и в космос запускать ракеты.

Слова мои воистину просты:
в сонете строгом будешь Ты воспета!
Нас тайнами окутала планета,
но кто-то должен править у плиты.

Сестра моя! Так станем мы чисты,
как белые тетрадные листы
и платье, что из-за меня надето.

Сожжём мосты  минутной красоты.
Во имя высоты – из пустоты
шагни в объятья скромного поэта!


           7


Тело ласкаю твоё.
(Грешен, когда без одежды.)
Стонами ночь захлестнём,
мир совратим безнадежный.
Мы же – вдвоём.

О эйфорический плен
проникновенных шептаний!
Выше девИчьих колен
тайна кипит мирозданья.
Смертный блажен.

Господи, пиршествуй в нас!
Глубже поклоны природе:
это Любовь без прикрас
царственно входит в исподнем.
Кто мы – сейчас?

Ангелы что ли поют?
Звёзды ль энергией плещут?
Бурную радость мою,
счастье, на миг примерещившееся,
слушай, якут...


          8

Ты хочешь убедить меня
теплом любовного огня
продолжить торжество творенья.
Твоя земная красота
возникла рядом неспроста
наивом дивного виденья.

Тем днём дождливым, как всегда,
достойно встретить холода
готовилась людская стая.
В метро до слёз рыдал гобой,
и мы знакомились с тобой,
имён своих не называя.

Весь долгий путь я наблюдал,
как лампочки больной накал
мерцал, свидание итожа.
Но сколько разум не зови,
понять, чем дышит визави,
увы, с наскоку невозможно.

Мы вышли в грохот городской
и над прозревшею толпой
нас понесло, как в лихоманке.
А ветер бредил и сильнел :
такая маета – предел
для нежной бабочки - южанки.

Мне не узнать, какое зло
тебя на север занесло,
где доминируют метели.
Ты кислород безвредно пьёшь,
не подберёшь размер галош
и крылышкуешь еле-еле.

Ты каждый час – молва права –
порхаешь, как с дерев листва
по поздней осени слетает.
Ты направлением жива:
то высь штурмуешь, то слова
влекут тебя к земному раю.

Когда в размытом далеке
витала ты в своём мирке
дурных примет не замечая, -
мой мозг знаменьями кипел
и средь нагроможденья дел
уже души в тебе не чаял.

Мне так хотелось уберечь
тебя от посторонних встреч,
увлечь на свет и убедиться,
что и на пальцах мудреца
вспылает юная пыльца
цветов эпохи ясновидца.

Но разве я предвидеть мог,
что это тельце, щёк пушок
я буду трогать повсеместно?
Сколь дебри праны не следи,
все философские пути
к гармонии ведут небесной.

Как формы духа описать,
когда витийствует кровать,
а пошлых мыслей – ни на йоту?
Но каждый в быстри перемен –
божественным вещам взамен –
крылит к торжественному взлёту.

Ведь оторваться второпях
с любимой ношей на руках
от всех несоответствий света
есть достижимый идеал,
который откровеньем стал
для жителя одной планеты.

Как солнце ведренной порой,
твой шёпот путь согреет мой,
мой путь тернисто- беспокойный.
Твоя земная красота
пронзила сердце неспроста,
сойдя с отвергнутой иконы.

И я решительно готов
делить с тобой и хлеб и кров,
от взоров кротких обмирая.
Покинув неуютный дом,
на пламя звёздное вдвоём
летим же, бабочка родная!

Из первозданной чистоты
мы в чудо наведём мосты,
откроем вечное дыханье.
Судьба начнёт иной отсчёт,
и детский голос всколыхнёт
встревоженное мирозданье.
               
            октябрь 2004 - октябрь 2008





Поэма

Запев

Внимание! Внимание!
Гуторит рупор знания!

Педерасты и лесбиянки,
гениталии лижущие — сосущие,
садитесь в библейские санки,
хлюпающие по семенной юшке.

Психопаты, неврастеники, алкоголики
( Круг прочерчу я трижды)
и прочие гремучие крайности,
становитесь на безумные лыжи,
граничащие в гениальностью.

Евреи и вырожденцы из интеллигенции
( с моей лёгкой руки -
ведьмы и ведьмаки),
почто зубами клацаете?
Натягивайте тухлогенные коньки,
несущие дегенерацию.

Масоноправители — смердящий пласт,
новая инквизиция не даст вам спуску...
Взошёл на помост последний сказ
про зиму русскую.

1

Природа онемела
и рвётся, снег валя,
на грунт оледенелый
в бескрайние поля.

Там ветродуй суровый
сугробы набросал,
чтоб не проникнуть взору
живому в мёртвый зал.

В пространстве одиноком
на целые миры
не слышен глас пророков,
сокрытый до поры.

По щучьему веленью
закрыты их глаза.
Сереют бледной тенью
больные небеса.

Упорно видят выси
порочно — прочный круг.
Но ни единой мысли
не встрепенётся вдруг.

Мороз звенит гостинно
и падает смелей.
Подобные картины
повсюду на Земле.

По пустоши несутся
лишь всадники одни.
То — Войны, Революции,
Болезни, Голод и

летят лихие кони,
копытя каждый век...
И кажется мне: стонет
здоровый человек.

2

Только солнышко желанно
выглянуло из-за туч,
как души сквозные раны
излечил могучий луч.

Словно палочкой волшебной,
он коснулся косных лет,
и семья озимых хлебно
поприветствовала свет.

Ветерок блестящим вальсом
взрезал облачный затор.
Постепенно разрастался
синевеющий простор.

Разноцветными огнями
вспыхнул снежный карантин.
У мосточка сани сами
съехали на сковку льдин.

То-то переполошились
девки с вёдрами воды.
Крику было выше крыши!
А румянец так и пышет
на ланитах молодых.

Даже я — в село приезжий -
вспомнил сказочную марь...
Розыск выполнить прилежно
мне приказано в январь.

По молочности покатой
укатил автобус мой.
Перейдя речные латы,
я услышал многократно
нестареющее «ой».

Брызнула девичья мудрость
стайкой бойких снегирей...
А одна мне улыбнулась,
всех румяней и стройней.


 3


Пуховые платки хороши -
вверх по косогору ушли.

Белоснежный оглянулся...
Сразу — учащенье пульса.

Царственный поплыл направо,
щедро расплескав отраву.

Пушистый звал за собой.
Флюиды нашлись гурьбой.

Роковой со снежинками слился.
Лебеди... Путешествие Нильса?

Пуховые платки хороши,
но одни за меня путь решил.

Ты катись, клубочек, вперёд...
Торопись, а то счастье уйдёт.

Эх, была не была!
Пропадай, моя голова.

Кровь разгульно зашипела.
Ноги,  подымайтесь смело.

Мчусь по хрусткому за Ней.
Шапка — набекрень.



Ах ты, шапка норковая! - защитница в снега.
Надеть тебя неловко — уж больно дорога.

На базаре я со скрипом меховую покупал.
Продавал тебя небритый, но толковый аксакал.

Говорил, что непременно голову охватит жар
и во всей глухой вселенной не сыскать такой товар.

Шапку встряхивал сакрально — мех пел=блестел.
Я влюбился моментально, её хотел.

Как она меня молила: Купи! Купи!
Видно тоже полюбила  кудри дерзкие мои.

Торговался я безбожно, а он гнул своё.
Ух и рожа...    Жульё.!

Хитро смотрел, в руках вертел,   скликая публику.
И я купил, всё заплатив.  До рублика.

Теперь ношу — смешно ершу!  Не подкуплю.
Зато тепло, как не мело б, в холодную.

...Так бежал по тропке ходко,
что мороз ошпарил глотку.
Поскользнулся невзначай.
Ох, встаю, ругнув позёмку.
Похромав, догнал молодку.
Шапка — козырь, выручай!


4


Здравствуй, красава! Сейчас отдышусь
и помогу тебе с вёдрами сладить
В мягких снежинках крестьянская Русь,
словно душа в зеркалах белой глади.
 
В прорве сугробов отважно тону.
Помощь моя принята звонким смехом.
Мысли завалинок в снежном плену,
но сельским жителям снег не помеха.

Вёдра нести мне сподручней  в руках,
а коромысло излишне в сей драме.
Ждут приглашенья дрова во дворах,
если зима зачастит минусами.

Сильный мороз не опасен любви
и — нараспев имена прозвучали.
В небе опять облака — корабли
В юном порыве не знают печали.

Милой сельчанке помочь очень рад.
Наш разговор про дары огорода.
Крыши заснежены. Трубы дымят.
Жизнь без удобств и без газопровода.

Мышцам полезен спортивный напряг.
Лают собаки, достойны награды.
Ты, близ калитки, замедлила шаг, -
значит, клубочек привел куда надо.

Дом аккуратный хозяйке под стать:
окна со ставнями,  желоба абрис...
Я попросился переночевать,
ибо с делами в момент не управлюсь.

Светлая часть зимних суток мала,
день колыхался на самом излёте.
Ты улыбнулась и ведра взяла:
«Что ж, если негде... Дорогу найдёте?»


5


Я пошёл в сельсовет ,
                записав твой приветливый адрес:
Новос1ловской улицы
                дом угловой тридцать пять.
Озорные молекулы
                воздуха бодро вливайтесь
в нетерпение лёгких,
                чтоб зиму поближе узнать!

По  натоптанной бели
                шагаю, дышу, вспоминая
снежный образ России,
                где я под Тобольском служил.
Как  разнятся деревни
                и сёла славянских окраин,
как похожи кресты
                дорогих молчаливых могил...

Вместе с думами день,
                отходил как покой понемногу.
Вот закат отпылал
                независимым  гордым костром.               
Мне ватага мальцов
                подсказала прямую дорогу,
и я вскоре увидел
                и флаг и табличку с гербом.

Несмотря на мороз,          
                я начальство застал  в легком твиде.
 ….Председатель — за чаем -
                мне суть разъяснял без затей:
мол, того, кто мне нужен,
                он сам страстно жаждет увидеть,
так как занял ему
                пару сотен на несколько дней.

А прошёл целый год .
                Где мужикк — только ветру известно.
Дом пустеет, и в окнах
                нет стёкол, распахнута дверь...
Сколько их на Земле
                занимают не лучшее место,
и никто не считает
                таких незаметных потерь.

Был Сергей при Союзе
                в колхозе простым трактористом,
и отлично работал,
                не скажешь, что был без мозгов.
А как всё развалилось -
                как многие — он опустился;
начал пить и жена
                вместе с удочкой ушли от него.

Жизнь неслась под  откос.
                Говорили: помогут реформы.
Но один наживался,               
                а с голоду пухнул другой .
Так чему ж удивляться,
                когда — воровать стало нормой?
Знать, с небесной орбиты
                сошёл электрон роковой!

Пантелеич со мной
                говорил нараспах и, услышав
крик души, я промолвил,
                что рыба гниёт с головы...
Но людские квартиры
                по-волчьи бомбить — это слишком
так что если задержим -
                закроем надолго, увы.

Я спросил, как найти
нужный дом... Попрощался сердечно.
В леденящих потемках
                жильё отыскал без труда.
С фонарем обошёл
                всю усадьбу, никем не замечен,
но следов не заметил -
                забыли дорогу сюда.

А мороз нажимал,
                но ведь надо послушать соседей.
Я пошёл второпях
                на обход близлежащих домов
Как сквозь сон, до меня
                доносились досадные бредни...
В голове пробудился
                и силился девичий зов.

6


Вот закончил я обход,
чуть печален,
и меня зимы свирель
уже встречает.

Что-то злое мне в лицо
резко дует,
но кручу я втихаря
ветру дули.

Не боюсь мороза я
ну ни капли,
и седой старик мои
пальцы жалит.

От таких колючек кровь
леденеет.
Счас посмотрим, грубиян,
кто вреднее.

И по улице пошёл
я вприсядку.
Освещают танец мой
звёзд лампадки.

Рой видений табуном
мимо мчится,
дабы наколядовать
паляницы.

Если встретится мне чёрт
с грузом лестниц...
Это он тогда украл
с неба месяц.

«Вечера» в народе жить
будут вечно!
Твои были, Николай,
душу лечат.

А снежок-дружок блестит -
серебрится.
Остаётся только спеть
в честь девицы.

Не поймёт зима никак ,
что за праздник.
Непогода начала
свои пляски.

Закружило невпрогляд,
завертело.
Метко сыплет мне в глаза
тёртым мелом.

Словно мутное стекло
спало рядом.
Лишь деревья да поля
вьюге рады.

Ноги быстро окорот
дали бегу.
Так - на первой — и дополз
я к ночлегу.










1.МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС РУССКОГО,
  ИЛИ ГДЕ ВЗЯТЬ НАЦИОНАЛЬНУЮ ЭЛИТУ?

Национальное возрождение России не начнётся без морального возрождения, без осознания её жителями своей нравственной основы. Человек - это явление культуры: недостаточно быть профессионалом, налогоплательщиком, носителем паспорта с графой "национальность". Высокая культура всегда национальна по оболочке, но моральна по духу. Мораль - тот "наименьший общий знаменатель", что объединяет людей разных вкусов, разных взглядов и разной веры в единую нацию.
России нужен Русский. Кто это? Это потомок великого народа, построившего не только самую обширную, но и самую нравственную страну - самую человечную и самую героическую. К сожалению, быть самым человечным опасно. Именно в этом причина, почему внешние и внутренние враги растерзали Россию. Но они, несмотря на все их усилия, не смогли убить память о России. Эта память не только жива, но и влечёт тех, в ком живы искры свободы. Именно эти люди построят Россию заново.
К сожалению память может подвести, и ныне многие забыли что значит быть "русским". Кто же такой Русский (именно так, с заглавной буквы)? Тот, у кого русское имя и этничность? Нет! Тот, у кого русские гены и форма лица? Тоже нет! Тот, кто считает себя русским и кого считают русским его друзья? Опять нет! Русский - тот, кто свято чтит Моральный Кодекс Русского. Русская нравственность - квинтэссенция Русского Духа, а Моральный Кодекс - квинтэссенция Русской Нравственности. Русский - это универсальная идентичность, ибо такова исконная русская культура:
 "Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским… может быть и значит только… стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. ... Ко всемирному, ко всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено." (Ф.М.Достоевский)
 "Русский по духу человек - это не тот, кто имеет определенный цвет кожи, этнические корни или цвет волос. Русский человек - это тот, кто не будет спать спокойно, если знает, что где-то есть несправедливость." (Л.Н.Толстой)
И это не просто красивые слова. Исторически, Россия на деле объединила самые разные народы, а её элита включала представителей самых разных наций. И большинство честно служили интересам России, ставя объединяющую их русскую идею выше родства, крови и даже веры. Россия выстраивала свой особый мировой проект, проект привлекательный для всех. "Россия" и "Русский" - это всемирный знак, это символ побед, это сильная, "имперская" идентичность.
Моральный Кодекс Русского небольшой. Русскому не нужен многотомный Талмуд и каста толкователей - он хранит Кодекс в своем сердце. Конечно, соблазнительно вписать в Кодекс всё хорошее, что приходит в голову, обрисовать эдакого "идеального" человека - непонятно для кого и для чего. Но это ошибка. Мы уже видели кодексы придуманные мечтателями дабы вдохновить, равно как и кодексы состряпанные подлецами, чтобы обмануть. Моральный Кодекс Русского - практичная, рабочая вещь, а не пропитанное пылью украшение красного уголка. Кодекс не касается личной жизни человека - его веры, его привычек, его привязанностей: это всё его личное дело. Кодекс регулирует только публичную, общественную жизнь человека. Кодекс основан с одной стороны на моральной теории, а с другой на русском историческом опыте, и содержит главное - универсальные принципы, делающие человека ответственным гражданином свободного и справедливого общества. Они же сделают русских - как и Россию, которую они рано или поздно возродят - образцом для всех остальных.
Итак:
 ; Русский ставит благо России выше личного, семейного, этнического и любого иного. Цель и смысл жизни Русского - сделать Россию примером для других народов, показать им путь к лучшему миру.
 ; Русский значит свободный. Он не унижается и не унижает других.
 ; Русский не лжёт. Честный договор - единственный приемлемый для него способ согласования мнений и интересов.
 ; Русский относится к людям справедливо, оценивает их по заслугам. Он не питает к ним неоправданной любви и не пользуется их слабостями.
 ; Русский достоин подвигов своих предков. Он не уронит их чести, если придёт необходимость.
Кодекс выглядит просто, почти тривиально, но требует глубокого понимания публичной этики - принципов устройства и функционирования общества. Кодекс серьёзно полагается на интеллект, на умение мыслить максимально абстрактно, в терминах "общего" блага (мотив общего блага - как основа социальной спайки, так и сущностный признак свободного разума в противовес эгоистичному рациональному рассудку): в частности, на умение отделить личное от общественного, умение выявить и согласовать интересы и цели, умение договориться несмотря на любые расхождения во взглядах. Поэтому Кодекс не нуждается в толкователях - Русские сами определяют что такое "благо России", "лучший мир", "справедливость" или "свобода". Принципы Кодекса не только способствуют формированию людей высокой морали, но и помогают им cформулировать общие идеалы и ценности и, в конечном итоге, выразить их в виде нового социального проекта. Опираясь на богатства русской культуры, эти люди смогут объединиться и восстановить Россию, построив общество на основе свободы и доверия, а не насилия и вражды. Русская культура, в создание которой вложено столько труда и жертв, имеет всё необходимое для этой задачи.
Русским быть почётно, но трудно. Нынешние русскоязычные обыватели населяющие огромные пространства бывшей Российской Империи, невежественные и бессильные, в массе своей не доросли до этого звания. Эта масса заслуживает своей судьбы, какой бы печальной она ни была. Зачем России люди, которые пекутся только о себе? И при этом не могут не то что её, собственные интересы отстоять? Лучшего будущего заслуживают лучшие люди. Русскую гражданскую нацию предстоит воспитать - просвещением и моральным образованием: именно моральная безграмотность в сочетании с неплохой естественно-научной и специальной подготовкой стала отличительной чертой современного обывателя - дремучего, но бесконечно самоуверенного. Ещё недавно проповедь, разговор о добре и зле, был неотъёмлемой частью повседневной жизни. Ныне этике если и учат, то кое-где и кое-как, понимая под "этикой" что угодно кроме того, что действительно необходимо.
России нужны Русские - люди, для которых этика не отвлеченная философская дисциплина, не пустая болтовня "о всем хорошем", а способ мышления и норма жизни, нужны продолжатели дела национальной элиты, уничтоженной сто лет назад. Ибо сейчас в РФ есть самая разная "элита" - творческая, научная, военная, деловая, даже спортивная. Нет только подлинной, без которой народ, включая его "успешную" часть - покорная масса, стадо без поводыря. Национальная элита - это лучшие не в какой-то прикладной области, а в том что делает человека человеком, нравственный маяк нации.
Нынешний моральный упадок, превращение РФ в культурную колонию Запада - результат не только утраты русской элиты, но и упорной работы врагов, подрывающих нравственные основы общества. Они достигли впечатляющих успехов. Но память о русской культуре невозможно убить. Она придает силы для нового возрождения, а огромный интерес к русской истории показывает, что возрождение не так далеко как кажется. Желательно помнить, однако, не только героизм и жертвы предков, но и их миролюбие, доброту, справедливость - все это несёт мощный моральный заряд. Сильная идентичность - это моральная идентичность, это то ядро, что объединяло и должно объединить вновь разных людей в одну великую страну. Русским не рождаются, им становятся.
Стать Русским может каждый у кого есть интеллект, желание и воля, ибо каждый может учиться этике, работать над собой и морально расти. В былые времена аристократы выковывали свою честь на полях сражений, но готовили их к этому с пелёнок. Русских пестовать некому, и это, вероятно, к лучшему. Элита, взрастившая себя сама - единственная правильная элита, она не выродится в олигархию, как это произошло с наследственной аристократией. Ведь глупо рассчитывать, что кто-то сделает из тебя человека, если ты сам на это не способен.
Как помогает Кодекс? Во-первых, в аспекте теории. Откуда взялись пять принципов Кодекса? Что они означают? Как они работают? На эти вопросы Русский ответит без труда. Во-вторых, на практике. Учиться этике не то же самое, что учить этику. Кодекс требует действий, и Русский не ограничится вопросами, включая поднадоевшие "кто виноват" и "что делать". Даже сейчас, когда новый Русский Проект существует гипотетически, он будет трудиться ради него: возрождать и укреплять русскую культуру, закладывать основы русского гражданского общества, противостоять насаждаемому в РФ скотству и его носителям. У Русского есть цель, он знает зачем живёт. Он не будет бесконечно "читать", время от времени "размышлять", а в остальное время трусливо ждать что ситуация изменится сама - он найдёт способы изменить её. Даже если у него нет никаких талантов, даже если он не умеет вообще ничего, он как минимум будет распространять идеи этики, просвещать знакомых, искать сторонников, налаживать неформальные дружеские связи. Он не станет прикрывать свой страх цинизмом называя этику "утопией" - ибо будущее остаётся утопией пока его не начинают творить собственными руками.
России нужны Русские, и они появятся. Почему я так думаю? Потому что несмотря на культурное и экономическое доминирование Запада у него нет будущего, западный проект, частью которого стала РФ - моральный банкрот. Его "элита" не может предложить никаких новых идей и открыто ведёт человечество к катастрофе за которой последует тотальная диктатура. И это закономерный итог истории Запада, истории угнетения и насилия под прикрытием лживых или ошибочных моральных доктрин. Мыслящим людям просто не остаётся другого выхода, кроме как объединиться на альтернативной духовной основе. И лучше это будет правильная, универсальная основа, уходящая корнями не в религиозные или идеологические догмы, не в племенной или клановый трайбализм, а в русскую моральную философию и в культурную традицию, наиболее полно выраженную в истории России - истории, пусть не всегда удачной, но всегда вдохновляемой идеями лучшего мира, добра и справедливости.
Ждать, пока катастрофа грянет - личное дело каждого. Но тому, кто не желает идти на убой в общем, беспомощном и бесполезном стаде, кто стремится вырасти духовно и стать достойным своих великих предков, так или иначе не обойтись без Морального Кодекса Русского. Миру нужна Россия, а России нужны Русские. И время не ждёт.
 
 ****************
2.ЕСТЬ ЛИ АЛЬТЕРНАТИВА "ДЕМОКРАТИИ" И ПРАВАМ "ЧЕЛОВЕКА"?

Универсальные права человека - одна из самых вредных идей, когда-либо пришедших в голову политическому мыслителю. Вызванное к жизни исторической необходимостью, их изобретение одновременно оказалось серьезной моральной ошибкой. Неотъемлемые, неотчуждаемые, естественные и т.п. права означают, что общество должно гарантировать каждому своему члену определенные возможности, не гарантированные или даже не существующие в природе, для начала - жить, иметь собственность и свободу. За какие заслуги? Просто так, ни за что.
Очевидная нелепость идеи видна сразу: даже самого "неотъемлемого" права - на жизнь - лишены не только приговоренные к смерти, но и солдаты, полицейские, все занятые на опасных работах. Но дело не в этой технической детали. В чем главная ошибка? Люди не равны, а значит равных прав быть не может. Почему люди не равны? Обычно ссылаются на природные данные. Это верно лишь отчасти: важнее, что люди не равны морально. Говоря прямо, есть хорошие люди, а есть плохие - точно также как есть добро и есть зло. Это самоочевидная истина, она не нуждается в доказательстве. Другая самоочевидная истина: самое замечательное общество созданное самыми прекрасными людьми исчезнет, если хорошие люди окажутся неспособны сохранить его. Отсюда следует самоочевидный вывод: только хорошие люди имеют право управлять обществом, в том числе определять права других.
Все это - банальные, давно известные истины, о которых даже неловко говорить [1]. В чем с ними проблема? Никто не знает как достоверно отделить хороших людей от плохих. Это можно сделать только в самых примитивных, вопиющих случаях - и тогда плохих людей наказывают. Именно для этого существует уголовное право. Но достаточно ли уголовного права для построения хорошего общества? Очевидно нет. Однако более тонкий моральный анализ оказался людям до сих пор не под силу. Ни философия, ни религия, ни наука так и не сумели дать убедительного ответа на "детский" вопрос - что такое добро и что такое зло? А без надежной моральной шкалы выстроить единственно верную - моральную - иерархию людей невозможно.
Однако, как говорят, правильно поставленный вопрос - половина ответа. Более того, вторая половина вполне может оказаться ближе, чем мы привыкли думать. Социальная этика предлагает ныне если не точный ответ, то вполне правдоподобное направление поиска. Лучшие те, для кого высшая ценность - общее благо, кто способен преодолеть собственный и групповой эгоизм. Стремление к общему благу укрепляет общество, способствует миру и процветанию, эгоизм же противопоставляет людей, препятствует взаимопониманию и сотрудничеству. Отсюда и возможный критерий отбора: только хорошие люди способны честно достигнуть согласия и открыто заключить общий договор, эгоисты всегда предпочтут сговор против остальных, обман и насилие. Однако этот критерий слишком абстрактный чтобы быть легко реализованным на практике.
Этика нуждается в помощи политической теории, которая должна предложить практическое решение. Увы, выросшая из Эпохи Просвещения либеральная демократия, хоть и опирается на теорию "общественного договора", не имеет с договором ничего общего. Именно эта, давно пережившая свой век политическая модель - одна из решающих причин нынешнего плачевного состояния общества. Задуманная как средство реализации свободы и справедливости, как противоположность тирании наследственной аристократии, она выродилась в ширму для другой, худшей тирании - аморальной олигархии, враждебной не только образу жизни и культуре подвластных, но и самому их существованию.
Почему это произошло? Почти все фундаментальные положения как либерализма, так и представительной демократии оказались теоретически несостоятельны и практически неработоспособны. В частности:
1) Свобода трактуется как эгоистичное своеволие, по сути как свобода любых форм эксплуатации сограждан, кроме самых примитивных. Ирония в том, что в либерализме индивидуальная свобода эгоиста - высшая ценность, т.е. не что иное, как "общее" благо. Зло объявлено добром!
2) Демократический процесс, формальное избрание власти, порождает не "легитимную власть", а диктатуру наиболее влиятельной части общества - обладающей превосходящими избирательными возможностями. Причины очевидны, однако с точки зрения этики уже сам метод выборов неверен, поскольку является насилием большинства над меньшинством. Кроме того, важно кто выбирает. Если хорошие еще могут выбрать лучших, плохие всегда выберут худших. Эгоисты, в частности, выберут самых эгоистичных.
3) Политический плюрализм означает свободу политического насилия и способствует образованию групп, нацеленных на захват ресурсов и возможностей влияния, на экономическое, культурное и идеологическое доминирование. Свобода "политической борьбы" раскалывает общество, ставит крест на самой идее общественного согласия.
Эти ошибки не только дискредитируют идею общественного договора, но и морально оправдывают захват власти эгоистичными группами, что неизбежно ведет к появлению олигархии, эксплуатирующей остальное общество. В итоге, паразиты оказываются обладателями не просто равных, а фактически больших прав, чем продуктивные члены общества. Либеральная демократия не способна создать политический процесс гарантирующий свободу и справедливость. Необходима политическая модель на основе настоящего, а не фиктивного общественного договора.
Концепция Общества Доверия (HTS, "etharchy") предлагает новый, альтернативный подход к этой задаче. Концепцию HTS можно назвать метаполитической, поскольку находясь на стыке моральной и политической философии, она описывает не конкретное устройство политической сферы, а ее общий нормативный фундамент. В чем суть концепции? Начнем с очевидного: цель и смысл политической сферы общества - общее благо, именно ради этого принимаются законы и работают высшие должностные лица. Соответственно доступ в нее должны иметь только люди способные видеть общее благо и ставить его выше личного. Следующий тезис не менее очевиден: общее благо может быть достигнуто только путем договора, консенсуса - в этом смысл слова "общее". Договор, в свою очередь, требует взаимного доверия. Именно здесь пролегает граница между достойными и теми, кому доверить заботу об общем благе нельзя ни при каких условиях.
Общественное доверие означает три вещи. Каждый участник политической сферы верит, что 1) всеми другими участниками движут идеалы общего блага, 2) они способны непредвзято оценивать чужие аргументы и находить компромиссы, 3) они будут неукоснительно следовать принятым решениям. Эгоист на это все не способен - он видит в других таких же эгоистов, врагов и конкурентов, ему нет смысла следовать договору. Но как распознать эгоиста? Эгоизм многолик: это не только примитивные жадность и зависть, но также злоба и высокомерие, невежество и беспринципность, идеологический и религиозный фанатизм, клановая и этническая лояльность, членство в тайных сообществах. И это не говоря уже об эгоизме клиническом: психо- и социопатии.
Проблему доверия можно решать по-разному. Общество Доверия решает ее единственным этичным путем: честной оценкой политической дееспособности каждого гражданина. Для этого вводится особый этический суд, который как наделяет политическими правами, так и лишает их в случае этического проступка. В основе суда лежат три принципа: общедоступность, открытость и формальность, а сама процедура представляет собой что-то вроде многоступенчатого экзамена, даже испытания - ведь важны не столько слова человека, сколько его дела. Результат оценки ведет к неравенству прав, однако в отличие от других социальных моделей фактическое правовое неравенство отражает добродетель граждан, а не их способность к сговору, обману и насилию.
Граждане, облеченные по результатам испытания общественным доверием - истинная моральная элита - подписывают Общественный Договор (аналог конституции) и тем формально принимают на себя ответственность за благополучие общества. Практическая организация работы политической сферы, чьей частью является суд, есть предмет постоянного улучшения и поэтому заранее нельзя сказать как она будет выглядеть. Граждане выберут ту форму политического устройства, которая покажется им наиболее удобной, будет оптимально соответствовать традициям и культуре.
Важным условием правильной работы модели является принцип невыгодности: неравенство политических прав не должно приводить к социальному расслоению или имущественному неравенству - в ином случае в политическую сферу обязательно захотят проникнуть те, кто этих прав недостоин. Этот принцип кажется утопичным и даже парадоксальным - как участие в управлении обществом может быть невыгодно? Однако эта утопичность кажущаяся, ведь движущая этичными людьми забота об общем благе как раз и означает, что они пекутся не о своих личных интересах, а об общих, и делают это добровольно и бескорыстно. Но значит ли это, что политическая деятельность - что-то вроде общественной нагрузки? Нет конечно. Как и любая работа, она должна оплачиваться, вопрос только в том, что компенсация не должна быть чрезмерной. Этичным людям важна не материальная компенсация, а моральное удовлетворение и именно оно, включая гордость за успехи страны, является конечным результатом их деятельности: принадлежать к лучшим и вести страну к процветанию - высокая честь.
Как конкретно проверяется гражданская зрелость человека вопрос дискуссионный. Разработаны обещающие подходы, о которых есть смысл говорить отдельно, однако первое требование - и к соискателям прав, и к участниками дискуссии - глубокое понимание этики и безусловная приверженность ее принципам. Участники дискуссии - это участники договора и взаимное доверие им необходимо уже на этом, начальном этапе.
Откуда возьмется доверие сейчас, в расколотом либеральном обществе, где у каждого собственные цели, идущие вразрез друг с другом? Этика считает общественное доверие следствием осознания и усвоения сущности общего, одного на всех блага. Именно общее благо, общий интерес открывает людям глаза и научает их видеть в другом соотечественника, а не врага или конкурента. Но разве общее благо не противоречит личным целям? Нет. Ставить собственные цели можно только если общество позволяет это делать, если оно достаточно свободно. А значит свободно выбранные личные цели должны укреплять и улучшать общество, приносить пользу всем - в этом смысл свободы. Тем не менее общее благо не следует называть "свободой" - понятие свободы слишком расплывчато. Участникам дискуссии необходимо сформулировать Общее Благо в Общественном Договоре ясно и конкретно. Тогда, будучи осмысленным и положенным в основу ценностной системы человека, оно объединит людей, станет гарантией взаимопонимания и доверия.
Не приводит ли замена либеральной "свободы" выборочным доверием и вытекающее неравенство прав к тому, что общество формально утрачивает статус свободного? Напротив, именно этархия реализует истинную свободу - ведь граждане подчиняются законам, которые приняли сами. Более того, она гарантирует свободу не только тем, кто имеет политические права. У каждого человека изначально есть выбор - выбрать Общее Благо и стать полностью свободным, полноценным членом общества со всеми правами и обязанностями, или выбрать "свободу от политики" и следовать законам принятым другими.
 ...Проверенную веками социального опыта, несправедливо забытую мудрость полезно повторить. "Универсальные", "естественные" и любые другие права человека, сами собой упавшие с неба - красивая, но ошибочная идея, которая давно отыграла свою историческую роль, утратила моральную силу и стала тормозом развития общества. Права надо заслужить, ради них надо прикладывать усилия - и из результатов этих усилий складывается неравенство людей. Это и моральный, и естественный закон. Разница между моральным и естественным в том, что первое требует высоких устремлений, идеалов заставляющих людей стать лучше - честнее, культурнее, ответственнее. Без таких идеалов в дело вступает животная природа гомо-сапиенса, право заменяется силой и наверху оказываются не лучшие, а худшие - те, кто озабочен не общим, а собственным благом, кому чуждо само понятие "общественного" договора.
Отличить одних от других трудно, но теоретически возможно, а главное - практически необходимо. Людям свойственно менять мир, и хорошие люди стараются сделать его лучше. Первые из неизбежных вопросов стоящих перед ними звучат приблизительно так:
- Каковы наши цели и идеалы? Как их можно сформулировать в нашем общественном договоре?
- Каковы критерии приверженности нашим целям и идеалам? Как с их помощью отделить достойных договора от тех, кто не хочет или не может посвятить себя общему делу?
Поиск ответов на эти вопросы помогает выявить общую моральную "систему координат", что в итоге порождает доверие и позволяет организовать честное сотрудничество, отвергнув тех, кто сеет рознь, недоверие и вражду. Искомые ответы, вероятно, потребуют пересмотра некоторых привычных истин, зато при удачном стечении обстоятельств они вполне могут лечь в основу нового национального проекта или, как минимум, помочь лучшей части общества сформировать его новое, здоровое моральное ядро, без которого ни выход из нынешнего кризиса, ни правильная организация политической сферы невозможны.
Илья Свободин
************************
3.КАК ПРЕОДОЛЕТЬ "ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ" РАЗНОГЛАСИЯ?
В угоду идеологии 100 лет назад из "великого и могучего" были вымараны важные, возможно самые важные слова - уважительное обращение к незнакомому человеку. И язык сформировал новую реальность: нет слов - нет и уважения.
Идеологии подозрительно похожи на искусственные мини-религии, созданные с целью расколоть общество, не дать возможности гражданам найти общий интерес и ъ. Идеологии иррациональны и могут быть основаны на любой глупости: есть связанные с половой принадлежностью и сексуальными предпочтениями, есть - с любовью к природе и животным, есть идеология справедливости выступающая за дискриминацию и есть идеология свободы затыкающая рты несогласным. Есть "прогрессисты" насаждающие архаику и есть "консерваторы" консервирующие неизвестно что. Для обывателя нашлась идеология "отсутствия идеологии": не думай ни о чем кроме собственного благополучия, а для самых пытливых придумана идеология отрицающая истину и смысл, что заранее блокирует возможность продуктивных размышлений о сущности идеологий.
Идеологии стали привычной частью нашей жизни, однако они расцвели недавно - одновременно с либеральной демократией, коей было жизненно важно симулировать плюрализм "мнений", право "выбора" и свободу "мысли". Идеология - это эрзац идеи, ее закостенелый труп, позволяющий, однако, создать "партию" дабы бороться за "власть". Разумеется никакой реальной борьбы в либеральной демократии не предусмотрено. Если в Античной Греции политика была способом управлять общественными делами, то в Либеральной Демократии политика свелась к выборам наемных работников на доходные административные посты. Говоря прямо, это способ заморочить гражданам голову. Тем не менее, идеологии и сейчас живее всех живых. Почему? Именно потому что партии и вожди стали важнее идей. Массовая пропаганда отупляет, а, как справедливо подмечено, умные обсуждают идеи, глупые - людей.
Но, может быть, в "серьезных" идеологиях есть какой-то важный смысл? Возьмем идеологии, связанные с формами собственности. Любая форма собственности - лишь следствие удобства ее применения в хозяйстве. Если персональный компьютер разумнее сделать личным ("частным средством производства"), то дороги - общими. Т.е. права собственности - и связанный с ними способ распределения продукции/благ - зависят от конкретных задач и обстоятельств, это чисто технический вопрос. Важна не экономическая модель, а ценности людей, их моральная зрелость. Тем, кто ставит личное благо выше общественного, не поможет никакая модель, они превратят рынок в дикие джунгли, а план - в экономическую тюрьму. Или возьмем политический строй, который тоже во многом следствие обстоятельств - географических и исторических. Понятно, что если в стране неспокойно, вокруг полно врагов или вообще идет война - авторитарная форма предпочтительнее. Если страна находится на острове, а внутри царит мир и согласие, она может позволить себе более демократические формы правления. Но главное, опять, не столько форма правления, сколько мораль и ценности правящего класса - клептократам не помешает никакая форма, это убедительно доказано историей. В отмеченных диапазонах - и политических, и хозяйственных - возможны разнообразные сочетания практических решений. Вероятно, идеального решения нет совсем. Тем не менее огромное число людей будет фанатично биться за чистоту своего идеологического подхода. И это вместо обсуждения действительно важного - морали. Удивительно, но технические вопросы организации хозяйственной жизни и управления обществом превратились в священные символы веры!
Почему? Людям свойственно иметь идеалы, видение правильного общественного устройства, однако при этом большинству граждан элементарно не хватает ума, знаний и времени разобраться в них, проанализировать и составить собственное продуманное мнение. Устройство общества - необычайно сложная вещь, куда сложнее естественных наук. Идеология стала удобным средством заиметь красивые идеалы одновременно избавляя от необходимости серьезно размышлять над ними. Второй причиной является присущий людям социальный атавизм - групповщина, сбивание в стаи. Люди не слишком любят незнакомых и не склонны доверять им. Идеология предоставляет психологический и моральный комфорт, позволяя человеку ощущать свою правоту и моральное превосходство, и по этой причине презирать и даже ненавидеть других. Третьей причиной является банальный практический интерес, к тому же не всегда правильно понятый. Скажем, монополисту выгоден "свободный" рынок и поэтому он руками и ногами за "капитализм", а бедняку нужна помощь от государства и поэтому он за справедливость в виде "социализма".
Как можно преодолеть разногласия и сплотить общество? Как найти оптимальные решения? Во-первых, очевидно необходимо морально просвещать и воспитывать людей, прививать уважение к другим, к их точке зрения и их интересам. Любые разногласия можно преодолеть дискуссиями и поиском компромиссов - если люди хотят их найти. Зачем спорить с человеком, который не желает договориться? Печется только о себе? Кто лжив, двуличен, враждебен или еще как-то недоговороспособен? Общественное согласие требует взаимного доверия, которое растет из любви к стране, боли за ее унижение, желания видеть ее счастливой и процветающей. Вот почему расхожая истина "в дискуссии важны аргументы, а не личности" не совсем верна. Она возможно работает в логике и естественных науках, но совершенно неприменима в общественной жизни. В жизни моральные качества и моральная позиция человека важнее его аргументов.
Более сложным является вопрос об идеалах. Чтобы избавиться от идеологий необходимо правильное моральное основание для общественного устройства - в особенности для политического процесса. Таким основанием может быть только социальная этика ("общественная" мораль), для которой далеко не случайно не нашлось места среди множества идеологий. Напротив, этика старательно превращена в запутанную, сложную "науку", требующую длительного "изучения". Между тем она вполне доступна для понимания каждому, надо лишь потратить некоторое время на самообразование. Что такое социальная этика? В отличие от морали личных отношений - заботы, дружбы, доброты, любви - социальная этика регулирует отношения в публичной сфере общества, в сфере права, политики, экономики и массовой информации. Этика формулирует фундаментальные, универсальные принципы организации общества. Их немного, вот главные:
1. Первый говорит о том, что такое общество и зачем оно нужно. Общество - это совокупность людей, объединенных общим интересом - Общим Благом. Общества не получится, если каждый будет преследовать только собственные интересы. Метафизически, Общее Благо - нечто идеальное, придающее смысл объединению, а через него - и жизни человека в обществе.
2. Второй принцип говорит о том, как люди организуют общество. Это принцип договора. Чтобы вместе жить и сотрудничать, людям необходимо согласовать свое видение Общего Блага и его практические воплощения. А это значит - договориться. Договор требует отказа от насилия, ибо честно договориться могут только равные и свободные люди.
3. Третий принцип объясняет итог договора. Люди не могут постоянно договариваться об одном и том же. Поэтому практическим результатом договора являются нормы (правила поведения). Эти нормы проверяются жизнью, изменяются, отменяются и улучшаются. Они накапливаются и передаются следующим поколениям в виде законов, обычаев, традиций. Чем справедливее нормы, чем лучше они воплощают и материализуют Общее Благо, тем охотнее люди им следуют, тем нормы долговечнее, а общество - устойчивее и успешнее.
Это - идеал, объективные принципы организации любого разумного общества. В жизни однако, они пробивают себе дорогу сквозь не менее объективную животную природу людей, не желающих расставаться с эволюционными "привычками" - эгоизмом, групповщиной и насилием. Что получается в жизни? Оставим в стороне путаницу связанную с действительно сложным вопросом о сущности Общего Блага и его составляющих - свободы, справедливости и равенства. Выделим основное.
1. Мало кто способен пожертвовать собственным интересом ради мифического Общего Блага. Большинство людей просто не представляют себе зачем оно нужно, если не несет какой-то ощутимой пользы им или, максимум, их детям. Кроме того, есть категория личных интересов (отношения полов, семья), которые не могут быть уступлены в пользу Общего Блага. В результате, общество вынуждено постоянно балансировать между общим и частным.
2. Множество людей не желают и не способны участвовать в договоре. Им лень, им не интересно, им не понятно, им страшно. В итоге формируется активная группа тех, кто берет на себя управление обществом. Так появляется верхушка, которая в силу нарушения первого принципа часто оказывается озабочена не столько общим благом, сколько узкими интересами своего круга. В то время как реальные вопросы она решает договором за закрытыми дверями, для остального населения с переменным успехом имитируется "общественный" квази-договор - политический цирк.
3. Нормы, выработанные неравноправным договором, оказываются несправедливы. Чтобы сохранить стабильность общества и при этом не дать низам возможность стать полноправными участниками договора, верхушка навязывает их силой и обманом. Помимо идеологий и квази-договора для политически активных граждан, используется пропаганда, охватывающая массовое образование, массовую культуру, общественные науки и т.д. Другим средством является выращивание несговорчивых меньшинств/диаспор, еще одним - нагнетание вражды и конкуренции между народами, что вызывает необходимость в максимальном авторитаризме. И еще одним - подсаживание населения на подачки от власти, приучение к иждивенчеству и зависимости, внушение мысли что избавление от верхушки создаст хаос, разрушит общество.
Действительно ли общество рухнет, если "низы" объединятся? Зависит от того, какие идеалы движут людьми. Если идеологические - скорее всего да. Если этические - нет. Этика не только дает основу для объединения, но и указывает единственное верное направление улучшения общества. Все общественные проблемы, включая политический строй и права собственности, должны решаться честным и справедливым договором свободных и равных людей, и каждый способный и желающий взять на себя такую ответственность должен иметь право принимать в нем участие ("этархия"). Что общего честный поиск истины может иметь с пропагандой, обманом, склоками и прочими обязательными атрибутами идеологической и политической "борьбы"?
Таким образом, идеологии должны быть заменены этикой. Однако принципы этики, очевидно, слишком абстрактны. Понятно, что подлинное народовластие опирается на общественное согласие и максимальный учет мнений всех участников политического процесса. Но как это организовать практически? Так или иначе придется привлекать проверенные временем идеи и освященные историей традиции. И здесь ключевым принципом позволяющим преодолеть разногласия является этичное отношение к прошлому. Идеалы зовут в будущее. Исторически возникшие решения (скажем, вечевая демократия, конституционная монархия или система советов) могут быть лишь подсобным инструментом для разработки нового видения будущего. Если возводить их в абсолют, если сакрализировать прошлое, договориться не получится. Иначе говоря, спорить о прошлом бессмысленно, прошлое должно оставаться в прошлом, оно должно стать заботой историков и своего рода личной верой. Вместо прошлого надо сосредоточиться на будущем - на том, как организовать общество, какие решения применить, как на практике должны работать идеалы - привлекая, если требуется, помощь специалистов.
Мы живем во времена, когда все прежние идеалы и модели доказали свою несостоятельность и важность новых подходов актуальна как никогда. Общественное сознание быстро меняется, поиск нового видения будущего занимает всех мыслящих, неравнодушных людей. Каким оно в итоге будет невозможно предугадать, но можно точно сказать: будущее не наступит без искреннего уважения, взаимного доверия и честного согласия всех участников договора. Таков фундаментальный принцип этики и его противники не имеют права на учет своего мнения, а значит - и на участие в политическом процессе. Согласие с принципами этики - первый и самый важный шаг к объединению, объединению не как "левых" или "правых", "белых" или "красных", а как этичных людей с собственной, продуманной точкой зрения.



О человеке


Homo sapiens – вид, в который вошли четыре подвида - академик РАН Анатолий ДЕРЕВЯНКО

АКадемик Деревянко А.П. (jpg, 15 Kб)

Фото ИТАР-ТАСС

До недавнего времени считалось, что человек современного биологического вида зародился в Африке около 200 тысяч лет назад.

«Современного биологического типа» означает в данном случае нас. То есть мы, нынешние люди, хомо сапиенсы (точнее, Homo sapiens sapiens) являемся прямыми потомками неких существ, появившихся именно там и именно тогда. Ранее их называли кроманьонцами, но сегодня такое обозначение считается устаревшим.

Около 80 тысяч лет назад этот «человек современный» начал своё победное шествие по планете. Победное в прямом смысле: считается, что в том походе он и вытеснил из жизни прочие человеческие формы – например, знаменитых неандертальцев.

Но недавно обнаружились свидетельства того, что это не совсем так…

Привели к такому выводу следующие обстоятельства.

Несколько лет назад экспедиция российских археологов и специалистов других наук, работавшая под руководством директора Института археологии и этнографии Сибирского отделения РАН академика Анатолия Деревянко, обнаружила в Денисовской пещере на Алтае останки древнего человека.

Культурно он вполне соответствовал уровню современных ему сапиенсов: орудия труда находились на таком же технологическом уровне, а любовь к украшениям указывала на достаточно высокую по тем временам стадию общественного развития. А вот биологически…

Выяснилось, что структура ДНК найденных останков отличается от генетического кода ныне живущих людей. Но не это произвело основную сенсацию. Оказалось, что этот – по всем, повторимся, технологическим и культурным признакам – разумный человек оказался… «чужаком». Согласно данным генетики, он отошёл от общей с нами линии предков не менее чем 800 тысяч лет назад! Да нам даже неандертальцы роднее!

«Речь, видимо, идёт о новом виде человека, который ранее не был известен мировой науке», - заявил по этому поводу легендарный в профессиональных кругах директор отделения эволюционной генетики в Институте эволюционной антропологии имени Макса Планка Сванте Паабо. Что ж, ему виднее: это он проводил анализ ДНК неожиданной находки.

Так что же получается? Пока мы, люди, взбирались по эволюционной лестнице, параллельно с нами карабкалось вверх некое конкурентное «человечество»?

Да, считает академик Деревянко. Более того: по его мнению, таких центров, где разные группы людей стремились к званию человека разумного параллельно и независимо друг от друга, может оказаться по меньше мере… четыре!

Об основных положениях новой концепции, уже называемой подчас «новой революцией в антропологии», он рассказал ИТАР-ТАСС.



- Прежде, чем перейти к существу дела, давайте начнём с «предреволюционной ситуации». Что было до нынешних событий, какова была картина человеческой эволюции?

- Можно уверенно говорить о том, что человечество зародилось в Африке. Первые следы существ, научившихся изготавливать орудия труда, обнаружены сегодня в районе Восточно-Африканского рифта, тянущегося в меридиональном направлении от впадины Мёртвого моря через Красное море и далее по территории Эфиопии, Кении, Танзании.

Распространение первых людей в Евразию и заселение ими огромных территорий в Азии и Европе происходило в режиме постепенного освоения наиболее благоприятных для проживания экологических ниш и затем продвижения в сопредельные районы. Начало процесса человеческого проникновения в Евразию учёные относят к широкому хронологическому диапазону от 2 до 1 млн лет назад.

Наиболее многочисленная популяция древних Homo, вышедших из Африки, была связана с видом Homo ergaster-erectus и так называемой олдованской индустрией. Под индустрией в данном контексте понимается определённая технология, культура обработки камня. Олдованская или олдовайская – наиболее примитивная из них, когда камень, чаще всего галька, из-за чего эту культуру называют ещё галечной, раскалывался пополам, чтобы получить острый край без дополнительной обработки.

Около 450–350 тыс. лет назад на восток Евразии начинается продвижение с Ближнего Востока второго глобального миграционного потока. С ним связано распространение позднеашёльской индустрии, при которой люди изготавливали макролиты – каменные рубила, отщепы.

При своём продвижении новая популяция человека на многих территориях встретила население первой миграционной волны, и поэтому там происходит смешение двух индустрий – галечной и позднеашёльской.

Но вот что интересно: судя по характеру находок, вторая волна достигла территории лишь Индии и Монголии. Далее она не пошла. Во всяком случае, заметно отличие в целом индустрии Восточной и Юго-Восточной Азии от индустрии остальной части Евразии. А это означает, в свою очередь, что с момента первого появления древнейших человеческих популяций в Восточной и Юго-Восточной Азии 1,8–1,3 млн лет назад здесь происходило непрерывное и независимое развитие как физического типа человека, так и его культуры. И уже одно это противоречит теории моноцентрического происхождения человека современного типа.

- Но ведь только что вы сказали, что человек зародился в Африке?..

- Очень важно подчеркнуть, и я не случайно это сделал: речь идёт о человеке современного анатомического типа. Согласно моноцентрической гипотезе, он сформировался 200–150 тыс. лет назад в Африке, а 80–60 тыс. лет назад началось его распространение в Евразию и Австралию.

Однако эта гипотеза оставляет нерешёнными многие проблемы.

Например, перед исследователями стоит прежде всего вопрос: почему, если человек современного физического типа возник, как минимум, 150 тыс. лет назад, то культура верхнего палеолита, которую связывают с хомо сапиенс, появилась лишь 50–40 тыс. лет назад?

Или: если верхнепалеолитическая культура распространилась на другие континенты с современным человеком, то почему её изделия появились почти одновременно в весьма удалённых друг от друга регионах Евразии? Да к тому же существенно различаясь между собой по основным технико-типологическим характеристикам?

И ещё. По археологическим данным, человек современного физического типа заселил Австралию 50, а может быть, 60 тыс. лет назад, тогда как на сопредельных с Восточной Африкой территориях на самом Африканском континенте он появился… позже! В Южной Африке, судя по антропологическим находкам, – около 40 тыс. лет назад, в Центральной и Западной – видимо, около 30 тыс. лет назад, и только в Северной – около 50 тыс. лет назад. Чем объяснить то, что современный человек вначале проник в Австралию, а только потом расселился по Африканскому континенту?

И как с точки зрения моноцентризма объяснить то, что Homo sapiens за 5 – 10 тыс. лет смог преодолеть гигантское расстояние (более 10 тыс. км), не оставив никаких следов на пути своего движения? Ведь в Южной, Юго-Восточной и Восточной Азии 80–30 тыс. лет назад, в случае замещения автохтонного населения пришлым должна была произойти полная смена индустрии, но это совершенно не прослеживается на востоке Азии. Причём между регионами с верхнепалеолитической индустрией располагались территории, где продолжала существовать культура среднего палеолита.

Доплыли на чём-то, как предполагают некоторые? Но в Южной и Восточной Африке на местонахождениях финала среднего и раннего этапа верхнего палеолита не найдено никаких средств для плавания. Более того, в этих индустриях нет и орудий для обработки дерева, а без них нельзя построить лодки и другие подобные средства, на которых можно было отправиться в Австралию.

- А как быть с данными генетики? Они ведь показывают, что все современные люди – потомки одного «отца», жившего как раз в Африке и как раз около 80 тыс. лет назад…

- Что ж, и в самом деле моноцентристы на основании изучения вариабельности ДНК у современных людей предполагают, что именно в период 80 – 60 тыс. лет назад в Африке произошёл демографический взрыв, и в результате резкого роста населения и нехватки пищевых ресурсов миграционная волна выплеснулась в Евразию.

Но при всём уважении к данным генетических исследований верить в непогрешимость этих выводов, не располагая никакими убедительными археологическими и антропологическими доказательствами в их подтверждение, невозможно. А между тем таковых нет!

Вот смотрите. Необходимо иметь в виду, что при средней продолжительности жизни в то время около 25 лет - потомство в большинстве случаев оставалось без родителей ещё в незрелом возрасте. При высокой постнатальной, детской смертности, а также смертности среди подростков из-за ранней утраты родителей говорить о демографическом взрыве нет никаких оснований.

Но даже если согласиться с тем, что 80 – 60 тыс. лет назад в Восточной Африке происходил быстрый рост населения, который детерминировал необходимость поиска новых пищевых ресурсов и, соответственно, заселение новых территорий, возникает вопрос: почему миграционные потоки были вначале направлены далеко на восток, вплоть до Австралии?

Словом, обширный археологический материал исследованных палеолитических местонахождений Южной, Юго-Восточной и Восточной Азии в диапазоне 60–30 тыс. лет назад не позволяет проследить волну миграции анатомически современных людей из Африки. На этих территориях не наблюдается не только смены культуры, что должно было произойти в случае замещения автохтонного населения пришлым, но и хорошо выраженных инноваций, свидетельствующих об аккультурации. Такие авторитетные исследователи как Ф.Дж. Хабгуд и Н.Р. Франклин делают однозначный вывод: коренные жители Австралии никогда не имели полного африканского «пакета» инноваций, поскольку они не являлись выходцами из Африки.

Или возьмём Китай. Обширный археологический материал сотен изученных палеолитических памятников в Восточной и Юго-Восточной Азии свидетельствует о непрерывности развития индустрии на этой территории на протяжении последнего миллиона лет. Возможно, в результате палеоэкологических катастроф (похолодания и т.д.) ареал древних популяций человека в китайско-малайской зоне сужался, но архантропы никогда не покидали её. Здесь эволюционно, без каких-либо существенных влияний извне развивались и сам человек, и его культура. Никакого сходства с африканскими индустриями в хронологическом интервале 70–30 тыс. лет назад в Юго-Восточной и Восточной Азии не прослеживается. По имеющемуся обширному археологическому материалу не прослеживается также и никакой миграции людей с запада на территорию Китая в хронологическом интервале 120–30 тыс. лет назад.

Зато в течение последних 50 лет в Китае выявлены многочисленные находки, позволяющие проследить преемственность не только между древним антропологическим типом и современными китайскими популяциями, но и между Homo erectus и Homo sapiens. Кроме того, у них наблюдается мозаичность морфологических признаков. Это указывает на постепенность перехода от одного вида к другому и свидетельствует о том, что эволюцию человека на территории Китая характеризуют преемственность и гибридизация или межвидовое скрещивание.

Иными словами, в Восточной и Юго-Восточной Азии в течение более 1 млн лет происходило эволюционное развитие азиатского Homo erectus. Это не исключает прихода сюда небольших по численности популяций из сопредельных регионов и возможности генного обмена, особенно на пограничных с соседними популяциями территориях. Но учитывая близость между собой палеолитических индустрий Восточной и Юго-Восточной Азии и их отличие от индустрий сопредельных западных регионов, можно утверждать, что в конце среднего – начале верхнего плейстоцена человек современного физического типа Homo sapiens orientalensis сформировался на базе автохтонной эректоидной формы Homo в Восточной и Юго-Восточной Азии, наряду с Африкой.

- То есть получается, что путь к сапиенсу был пройден разными, независимыми друг от друга потомками эректуса? Из одного черенка развились разные побеги, которые затем снова сплелись в один ствол? Как такое может быть?

- Давайте для понимания этого процесса рассмотрим историю неандертальцев. Тем более что за 150 лет исследований изучены сотни различных стоянок, поселений, захоронений этого вида.

Неандертальцы расселялись в основном в Европе. Их морфологический тип был адаптирован к суровым климатическим условиям северных широт. Кроме того, палеолитические их местонахождения открыты также на Ближнем Востоке, в Передней и Средней Азии, на юге Сибири.

Это были низкорослые коренастые люди, обладавшие большой физической силой. Объём их головного мозга составлял 1400 кубических сантиметров и не уступал среднему объёму мозга современных людей. Многие археологи обращали внимание на большую эффективность индустрии неандертальцев на финальном этапе среднего палеолита и наличие у них многих элементов поведения, характерных для человека современного анатомического типа. Имеется много свидетельств о намеренном захоронении неандертальцами своих сородичей. Они использовали орудия труда, аналогичные тем, что параллельно развивались в Африке и на Востоке. У них проявились и многие другие элементы современного человеческого поведения. Не случайно этот вид – или подвид – сегодня тоже относят к «разумным»: Homo sapiens neanderthalensis.

А ведь он зарождался в период 250 – 300 тысяч лет назад! То есть тоже развивался параллельно, не под влиянием «африканского» человека, которого можно обозначить как Homo sapiens africaniensis. И у нас остаётся только одно решение: рассматривать переход от среднего к верхнему палеолиту в Западной и Центральной Европе как автохтонное явление.

- Да, но неандертальцев-то сегодня нет! Как нет и китайского Homo sapiens orientalensis…

- Да, по мнению многих исследователей, впоследствии неандертальцы были замещены в Европе человеком современного анатомического типа, вышедшим из Африки. Но другие считают, что, возможно, судьба неандертальцев не так печальна. Один из крупнейших антропологов Эрик Тринкаус, сравнив по 75 признакам неандертальцев и современных людей, пришёл к выводу, что около четверти признаков свойственны как неандертальцам, так и современным людям, столько же – только неандертальцам и приблизительно половина – современным людям.

Кроме того, данные генетических исследований показывают, что до 4 процентов генома у современных неафриканцев заимствовано от неандертальцев. Известный исследователь Ричард Грин с соавторами, среди которых генетики, антропологи и археологи, сделал очень важное замечание: «…неандертальцы находятся в одинаково близком родстве с китайцами, папуасами и французами». Он отмечает, что результаты изучения неандертальского генома могут быть не совместимы с гипотезой происхождения человека современного типа от небольшой по численности африканской популяции, вытеснения ею затем всех других форм Homo и расселения по планете.

На современном уровне исследований нет сомнений в том, что в пограничных районах обитания неандертальцев и людей современного типа, или на территориях перекрестного их расселения, происходили процессы не только диффузии культур, но и гибридизации и ассимиляции. Homo sapiens neanderthalensis несомненно внёс свой вклад в морфологию и геном человека современного типа.

- Тут самое время вспомнить вашу сенсационную находку в Денисовской пещере на Алтае, где обнаружился ещё один то ли вид, то ли подвид древнего человека. И тоже – орудия вполне сапиентные, а по генетике – и происхождения не африканского, и отличий с хомо сапиенс больше, нежели с неандертальцем. Хотя и неандертальцем тоже не является…

- В результате полевых исследований на Алтае за последнюю четверть века на девяти пещерных стоянках и более 10 стоянках открытого типа выделено свыше 70 культуросодержащих горизонтов, относящихся к раннему, среднему и верхнему палеолиту. К хронологическому диапазону 100–30 тыс. лет назад относится около 60 культуросодержащих горизонтов, в разной степени насыщенных археологическим и палеонтологическим материалом.

На основе обширных материалов, полученных в результате полевых и лабораторных исследований, можно с полным основанием утверждать, что развитие культуры человека на этой территории происходило в результате эволюционного развития среднепалеолитической индустрии без каких-либо заметных влияний, связанных с инфильтрацией популяций с другой культурой.

- То есть никто не приходил и инноваций не делал?

- Судите сами. В Денисовой пещере выделено 14 культуросодержащих слоев, в некоторых из них прослежено по нескольку горизонтов обитания. Наиболее древние находки, относящиеся, видимо, к позднеашёльскому времени – раннему среднему палеолиту, зафиксированы в 22-ом слое – 282 ± 56 тыс. лет назад. Далее – разрыв. Следующие культуросодержащие горизонты с 20-го по 12-й относятся к среднему палеолиту, а слои 11-й и 9-й – верхнепалеолитические. Обращаю внимание: тут разрыва нет.

Во всех среднепалеолитических горизонтах прослеживается непрерывная эволюция каменной индустрии. Особенно важное значение имеют материалы из культурных горизонтов 18–12, которые относятся к хронологическому интервалу 90–50 тыс. лет назад. Но что особенно важно: это вещи, в общем, того же уровня, что имел человек нашего биологического типа. Ярким подтверждением «современного» поведения населения Горного Алтая 50–40 тыс. лет назад являются костяная индустрия (иглы, шилья, основы для составных орудий) и предметы неутилитарного назначения из кости, камня, раковин (бусы, подвески и т.д.). Неожиданной находкой оказался фрагмент браслета из камня, при оформлении которого использовалось несколько технических приемов: шлифование, полировка, пиление и сверление.

Около 45 тыс. лет назад на Алтае появилась индустрия мустьерского типа. Это культура неандертальцев. То есть какая-то группа их добралась сюда и на время поселилась. Видимо, эта небольшая по численности популяция была вытеснена из Средней Азии (например, Узбекистан, пещера Тешик-Таш) человеком современного физического типа.

Она недолго просуществовала на территории Алтая. Судьба её неизвестна: либо она была ассимилирована автохтонным населением, либо вымерла.

В итоге мы видим: весь археологический материал, накопленный в результате почти 30-летних полевых исследований многослойных пещерных стоянок и стоянок открытого типа на Алтае, убедительно свидетельствует об автохтонном, самостоятельном формировании здесь 50–45 тыс. лет назад верхнепалеолитической индустрии – одной из самых ярких и выразительных в Евразии. А значит, формирование культуры верхнего палеолита, свойственной человеку современного типа, происходит на Алтае в результате эволюционного развития автохтонной среднепалеолитической индустрии.

- При этом генетически они – не «наши» люди, так? Исследование, проведённое знаменитым Сванте Паабо, показало, что мы с ними – даже меньше родственники, нежели с неандертальцами…

- Мы сами этого не ожидали! Ведь судя по каменной и костяной индустрии, наличию большого количества предметов неутилитарного назначения, способам и приёмам жизнеобеспечения, наличию предметов, полученных путём обмена за многие сотни километров, люди, жившие на Алтае, имели современное человеческое поведение. И мы, археологи, были уверены, что и генетически эта популяция принадлежала к людям современного анатомического типа.

Однако результаты расшифровки ядерной ДНК человека, сделанные по фаланге пальца из Денисовой пещеры в том же Институте популяционной генетики, оказались неожиданными для всех. Геном денисовца отклонился от эталонного генома человека 804 тысячи лет назад! А с неандертальцами они разделились 640 тысяч лет назад.

- Но ведь неандертальцев тогда ещё не было?

- Да, и это означает, что общая предковая для денисовцев и неандертальцев популяция покинула Африку более 800 тысяч лет назад. И расселилась, по всей видимости, на Ближнем Востоке. А около 600 тысяч лет назад с Ближнего Востока мигрировала часть ещё одна часть популяции. При этом предки современного человека оставались в Африке и развивались там своим путём.
Но с другой стороны, денисовцы оставили 4 – 6 процентов своего генетического материала в геномах современных меланезийцев. Как неандертальцы – в европейцах. Так что хотя до нашего времени они в своём облике и не дожили, но их нельзя и относить к тупиковой ветви в эволюции человека. Они – в нас!

Таким образом, можно в целом эволюцию человека представить следующим образом.

В основе всей цепочки, ведущей к появлению человека современного анатомического типа в Африке и в Евразии, лежит предковая основа Homo erectus sensu lato. Видимо, с этим политипическим видом связана вся эволюция сапиентной линии развития человека.

Вторая миграционная волна эректоидных форм пришла в Центральную Азию, Южную Сибирь и на Алтай около 300 тыс. лет назад, вероятно, с Ближнего Востока. С этого хронологического рубежа мы прослеживаем в Денисовой пещере и на других местонахождениях в пещерах и стоянках открытого типа на Алтае непрерывное конвергентное развитие каменных индустрий, а следовательно – и самого физического типа человека.

Индустрия здесь ни в коей мере не была примитивной или архаичной по сравнению с остальной частью Евразии и Африки. Она была ориентирована на экологические условия именно данного региона. В китайско-малайской зоне происходило эволюционное развитие как индустрии, так и анатомического типа самого человека на основе эректоидных форм. Это позволяет выделить человека современного типа, сформировавшегося на данной территории, в подвид Homo sapiens orientalensis.

Таким же образом в Южной Сибири конвергентно развивались Homo sapiens altaiensis и его материальная и духовная культура.

В свою очередь, Homo sapiens neanderthalensis автохтонно развивался в Европе. Здесь, однако, менее чистый случай, так как люди современного типа из Африки сюда добрались. О форме взаимоотношений этих двух подвидов спорят, но генетика в любом случае показывает, что часть генома неандертальца в нынешних людях присутствует.

Таким образом, остаётся сделать лишь один вывод: Homo sapiens – вид, в который вошли четыре подвида. Это Homo sapiens africaniensis (Африка), Homo sapiens orientalensis (Юго-Восточная и Восточная Азия), Homo sapiens Neanderthalensis (Европа) и Homo sapiens altaiensis (Северная и Центральная Азия). Все археологические, антропологические и генетические исследования, с нашей точки зрения, свидетельствуют именно об этом!



КНИГА



(издание 2-е, дополненное; не вышло из-за отсутствия средств; автор будет благодарен тому, кто поможет издать данную книгу в Российской Федерации)

Моим родителям - Григорию Ивановичу
и Зинаиде Петровне - с благодарностью




                ПРИБЛИЖЕНИЕ К РАПСОДИИ



    Написанная в условиях самой переменной облачности, в лета и зимы разноимённых уже веков и тысячелетий, дебютная книга стихов Александра Белоуса выходит под летучим и размашистым названием «Над облаками». Стихи рождаются сегодня в ситуации трудной, но не безнадёжной. Числа солнечных дней над облаками и под ними — на грешной отеческой почве, — конечно же, резко различаются. Но в той самой стране, чья матёрая заземлённость, чьи глыбко-гиблые — и реальные, и метафорические — топи-трясины способны дать фору многим другим палестинам, в державе,

где при белых, при рыжих и красных
из-под камня вода не течёт,

и до сего дня становятся на крыло молодые люди, способные свидетельствовать, что «для жизни духа нет плохих времён».
     Сразу же скажу, что немалая часть текстов первой книги сорокалетнего харьковчанина, человека одновременно и молодого, и зрело-мужественного характера, на мой взгляд, не достигает его же, автора, лучших образцов. Тем более эти стиховые строительные леса, находящиеся всё ещё в росте и в работе, отделены изрядной дистанцией от литературных образцов, близких к совершенству, от тех редких магических сцепок слов, смыслов, образов, что могут быть уподоблены парящему в воздухе, словно бы левитирующему в духе, белому храму реки Нерли.
     Но два человеческих, и одновременно творческих, качества А. Белоуса определённо вызывают во мне читательскую симпатию к нему и его стихам. И говорить в этих строках я намерен о лучших сторонах его выходящей в свет дебютной поэтической книги.
     Первое из упомянутых привлекательных свойств автора — естественная и здравая опора на данную ему судьбой реальную почву. Присутствие и этических реалий, и неискажённости образа в стихе А. Белоуса, ответственность и перед собой, и перед читателем за неутрату различимого смысла, полагаю, неслучайна. Думаю, что всё это в немалой мере определено его биографической основательностью, обретённой в координатах десятилетий реальных, ежедневных и ежечасных, трудов. Он прав в своём внимании к старой истине: прежде, чем что-либо написать, надо кем-то быть. Ещё точнее: кем-то стать.
     Он и стал уже обладателем двух высших образований и работягой в капитанских погонах, стал истовым книголюбом и ценителем философии и поэзии. И наработав уже самого себя, продолжает своё становление личности нестандартной и ищущей. Эта его внутренняя потребность поиска, энергетика вдоха и выдоха просматриваются в стихе — зачастую крепко-почвенном, живом и образном:
 
                На траве роса лежала
                так обильно-хлебосольно,
                что намокла сразу обувь,
                став тяжёлой и сырой...

     Начиная нередко стихотворение с непосредственной эмоциональной ноты, с радостного движения навстречу обычному человеческому событию:
 
                Займёшь деньжат — окажешься в Крыму
                вдвоём с любимой, ластясь к окоёму, —

автор порою может сгустить интонацию стиха до подлинно философского, гулко-глубинного звучания:
 
                И многим непонятно, почему
                морской прибой поёт немую тьму, —
                ночные волны мыслят по-иному.
                Маяк луны, терзающий умы,
                бессилен разгадать, откуда мы,
                и не укажет путь к родному дому.

     Способен А. Белоус быть убедительным и в фонетической, аллитерационной находке, сопряжённой в то же время с находкою образной:

                Метались молнии-газели,
                штормил чернильный небосвод...
 
     Второе заметное и вызывающее естественно-доброжелательный отклик, качество стихотворных строк Белоуса — их причастность к тому настрою, который О. Мандельштам называл «тоской по мировой культуре», причастность к культурософии и историософии. Минуя, хотя и не всегда без утрат, опасность искусственности и схематичности, автор достигает способности быть звучным и в строках, и в целых строфах подобных надоблачных и надвременных отсылов:
 
                Энергией плещущий Вагнер —
                героики вечный гарант...

или же:

                В плащах Комедия, Буколики, Онегин -
                как отзвук перемешанных эпох.

     А вот и обещанный пространный, более чем строфический, историософский пассаж, не теряющий живости и образности на пространственно-временных переходах:

                ... в те неспокойные года,
                когда венецианский кормчий
                гордился флотом и всегда
                был недругов зубастых зорче,
                а московита борода
                ещё мела изгиб дороги...

     Реалистический, рациональный по преимуществу взгляд автора на порядок вещей и слов нисколько не отменяет его стремления наращивать свой художнический арсенал за счёт применения новых, разнообразных пластик. Интересны, в частности, его попытки объединить напевы сказовые, гуслярские — порою не без раёшно-смехового отзвука — с лексикой, в этом контексте ещё не звучавшей, или редко звучавшей, - то авангардистской, то жаргонно-сленговой:

                Вы думаете, панчеры помогут нам
                в схватке с космическим чудом-юдом?

     Подобная работа на стыке разнородных пластических систем вполне может быть плодотворной. При этом стоит только пожелать автору, как, впрочем, и при любой иной форме стиховой реализации, наращивания точности поэтического слуха. Хорошо бы, к примеру, устремиться ну хотя бы к тому уровню слуха музыкального, когда «лиловый негр» добивается удивительно гармоничного взаимодействия таких, казалось бы, несовместимых составляющих, как его собственный рваный рэп, его ритм шамана каменных джунглей и, к примеру, протяжно-девичья, целебно-славянская мелодия «Лебединого озера».
     Веду речь не только о конкретике нередко звучащей ныне в эфире «рэпсодии» «Save me» («Храни меня»), но и о некой, на мой взгляд, объективно крепнущей тенденции последнего времени. Можно было бы условно назвать её очищением рапсодией. Сегодняшний пресыщенный и нищий, оболваненный тотальной куплей-продажей мир, разродившись в очередной раз новомодным эпатажно-истерическим ритмом, тут же стремится обрести в избранных просветах своего прошлого, некие импульсы успокоения, некие образцы-обереги, словно бы усиливающие возможности его доступа к компьютерной кнопке «Save»...
     Речь идёт не только об исцелении музыкой, но и о том, что творческие прозрения могут настигать того, и только того, кто этих приходов ясновидения по-настоящему — изо всех сил — хочет. Посему я хотел бы пожелать Александру Белоусу не утрачивать молодости, смелости, энергетичности его поэтических устремлений. Многое из того, что до слова и в слове предстоит постичь, из того, что неизбежно предстоит претерпеть, подскажут ему его чутьё, его разум, его собственная жизнь — день за днём.
     Подлинность же страсти и благородство страстотерпия художника позволяют не только увидеть ежедневно-ослепительное солнце над облаками. Подлинность пребывания в слове затрагивает глубинный космизм человеческого бытия — да, встроенного в подоблачные слои, но и вершащегося гораздо выше облаков и созвездий.

                Сергей Шелковый
          


                О СТИХАХ АЛЕКСАНДРА БЕЛОУСА

     А.Белоус начинал со стихов вызывающе образных, в которых билась упрямая ищущая мысль. Билась, как рыба об лёд.
     Профессионально эти стихи были сыроваты. Радовали яркие краски, чувствовалась мощная энергетика. Однако губительно сказывалось желание, не теряя времени на поиски точного слова, немедленно заарканить все, все, все мысли, ощущения, картины, которые будоражат душу и мозг: космогонию Вселенной, океанические пространства философской мысли, драматургию плотской любви, декламацию закатов, сумерек, лунных ночей, шелест листвы, царапающие память особенности городского, а порой и деревенского быта.
     Невольно возникал эффект, сформулированный в известном уличном изречении: «Жадность фраера сгубила». Не хватало строгой творческой дисциплины, знания секретов словесного зодчества. Стиховое здание кособочилось; осыпалась штукатурка; выпадали отдельные кирпичи; проваливались стены.
     Но Белоус был упрям и настойчив, и его творческая мускулатура крепла, как говорится, не по дням, а по часам. Он не избавился от своей склонности мыслить и чувствовать непременно в масштабах космогонии, но наконец-то вкусил «прелесть использования в стихах собственной биографии», о которой однажды поведал нам Эдуард Багрицкий. «Весомая, грубая, зримая» конкретика стала теснить в стихах Белоуса вселенскую всеохватность — ту, что нередко превращала живую образность исповедальной лирики в набор бесплотных абстракций.
     Теперь всё чаще лирические мотивы, обретая биографическую конкретность, обрастали убедительными житейскими подробностями.
     Единичное стало отражать социально-типичное. Причём как раз в те времена, когда над «типическим» ядовито иронизировали новорусские и новоукраинские элитарии, а «социальное» они же дружно предавали анафеме (отрыжка совкового мышления). Так было удобнее для тех, кто желал повернуться спиной к мало-
привлекательной конкретике «новых времён». Почувствовав подоплёку подобной «чистой художественности», Белоус стал усиливать в своих стихах автобиографическое начало. И его лирический герой, ранее страдавший социально-бытовой бесформенностью, в полной мере обрёл зримые черты. Декларируемые и ранее такие свойства его характера, как ершистость, дерзость, агрессивность, как нескрываемое отвращение к обыденной стадности, предстали перед читателем во всей своей жизненно-бытовой конкретике.
     Остро чувствующий, независимо мыслящий человек волею судеб оказался в шкуре стража порядка. Да, да, он в высшей степени добросовестно выполняет свои милицейские обязанности, пожалуй, даже находит в них высокий смысл. Но в своей профессиональной среде, он, чья духовная родина —- Поэзия (с большой буквы), ощущает себя белой вороной.
     Его внутренний мир, его кровные убеждения неизбежно оказываются в непримиримом конфликте с его служебной деятельностью.

«Гоняю бомжей, опухших от голода».

«Мат трёхэтажный
меня возвращает к действительности.
Господи, что я здесь делаю?»

     Одно дело бороться с уголовщиной. Это свято! Другое — грудью защищать «законность», разъедаемую коррупцией, кумовством, ощущать себя частью полицейщины, классических (по Гоголю) держиморд.
     Перед нами весьма сложное переплетение индивидуального и всеобщего. Удача Белоуса в том, что он смог нащупать тот нерв, в котором его личная боль совпадает, сливается, срастается с болью всеобщей.
     Герой Белоуса отнюдь не ипохондрик, наоборот, — это жизнелюб в квадрате, в третьей степени, чьё жизнелюбие не иссякает, бурно фонтанируя. Живя в эпоху катастрофических перемен, не принадлежа к тем рыцарям удачи, которые смогли сделать на развалинах старой государственности и общественности фантастическую карьеру, прихватить максимум жизненных благ; находясь едва ли не на самых нижних ступенях социальной лестницы, он, тем не менее, обладает такой способностью радоваться солнцу, деревьям, лесным ягодам, женской улыбке, которая во много раз превышает стандартные удовольствия новых хозяев жизни.
     По яркости красок, их чувственной густоте, по силе и обаянию своей музыкальной энергии лучшие из стихов воспринимаются, как классические гимны жизнелюбию:

                Мы пошли за земляникой
                в лес сосновый утром ранним...

     Это фонтанирующее жизнелюбие поэта не только не отменяет трагедийность, которой насыщен в наши дни воздух, но, наоборот, резко её подчёркивает.
     Тут я не могу не позволить себе сделать выпад по адресу тех «общих мест», что господствуют сегодня в средствах массовой информации и литературном обиходе.
     Не знаю почему, вне поля зрения современных властителей дум оказалась исключительной важности закономерность: чем сложнее, запутаннее трагические узлы, завязываемые живым ходом истории, тем примитивнее (по принципу «чёрное — белое»; «да — нет») мыслит интеллигенция, превращая элитарное мышление в стадное мышление. Эту парадоксальную тенденцию предельной стандартизации, упрощенчества элитарного интеллекта ещё в 1877 году подметил Фёдор Достоевский: «Простота прямолинейна и сверх того высокомерна. Простота — враг анализа. Очень часто кончается ведь тем, что в простоте своей вы начинаете не понимать предмета: даже не видите его вовсе...» Всякий раз, когда интеллектуалы впадают в грех святой простоты, с ними вступает в спор Поэзия.
     Александр Блок сравнивал поэзию с сейсмографом, который регистрирует подземные толчки задолго до того, как землетрясение проявит себя во всей своей мощи.
     Для того чтобы быть таким чутким инструментом, поэт должен любой ценой сохранять полную независимость своего чувствования и мышления. Не плыть по течению, не зарифмовывать добросовестно те суждения, которые сегодня обрели статус истины в её последней инстанции, а решительно оспаривать, низвергать «общие места» современного общественного мнения. Разумеется, избрав подобную позицию, поэт неизбежно оказывается в положении маргинала, изгоя, отщепенца. Меньше всего он может рассчитывать на читательский успех, на славословия критиков, делающих литературную погоду. Нет у него даже утешительной гарантии, что завтра ему скажут спасибо за его бескомпромиссность, оценят его труд.
     А. Белоус, надо отдать ему должное, мыслит и чувствует независимо, проявляя не только ершистость своего характера, но и зрелость профессионала, у которого мысль, чувство, слово сливаются в одно органическое целое. Он выработал (а это редко кому удаётся) свой особый образный и речевой рисунок. Этот рисунок может не соответствовать вашим вкусам, даже идти вразрез с ними. Однако разве дело поэта ублажать читателя, потакать его вкусам? Это грамотному читателю, читателю высокого класса положено вживаться в особенности образной и речевой манеры серьёзного, ответственного поэта, привыкать к этой манере,  обнаруживать в ней присущий ей шарм.

                Марк Богословский




* * *

По прерии мчать на мустанге,
жюльверновский быстрить фрегат.
Шагать в македонской фаланге,
цикуту цедить, как Сократ.
Энергией плещущий Вагнер –
героики вечный гарант.

…Куда я, никчемный, ни гляну,
форсировав сдуру Ла-Манш
иль в гости наведавшись к янки, –
везде суета и мираж
да запах закусочных пряный.
Квартира. Машина. Гараж.

В сердцах повторяюсь нарочно,
прокисшую жидкость кляня:
смакуй перестроечный пончик
с безумьем в глазах дикаря,
пока свою жизнь не прикончишь,
как в праздник – армянский коньяк.

Но если над облачной крышей
рубильник мечтаний отжать,
то, может, пошлётся нам свыше
немного мыслишек-деньжат
и кто-нибудь, странный, опишет
египетский квак лягушат.

Затем, бормоча извиненья,
фортуну поставить на кон
и Цезарем стать на мгновенье,
во сне переплыв Рубикон…
А после, под зала шипенье,
стихи пробубнить в микрофон.


* * *

Какая радость снег замысловатый
весной услышать в дорассветный час!
Никто ту бель разбуженной лопатой
грести не станет, как зимой подчас.

Вот падают клочки крылатой ваты,
а я – спросонок – поцелую вас,
со мной танцующую лёгкий вальс,
и время робко переставит даты.

Вы помните: тем тихим зимним днём
по воздуху кружились мы вдвоём?
Но вдруг окно со звоном распахнулось.

Ворвался ветер снежный и хмельной,
и комната наполнилась весной,
когда в любви нам признавалась юность.


ВЕСЕННИЙ КРОССВОРД

1

Супротив весны не попрёшь.
Сказывают, Стравинский с ней водил приятство.
В марте у наипоследнейшей твари
приподнятое настроение.

Вслушайтесь в капель сладчаву.
Вроде бы пустяковина.
А ведь это юное солнце
протянуло ручонки к полям.

Землица очнулась от сна крепчайшего.
Тает снег по овражкам.
От оков зимних реченька высвобождается.

В лазоревом небе птицы крылят быстролётные.
Мужичок в рваном тулупчике
шумно вдыхает воздух.
Аль не нам на Руси хозяйствовать?

Радуйтесь, люди, пробужденью природы!
(Я даже рифмы забыл от волнения.)
Силищи-то, силищи богатырской!

2

Неча девок весенних держать взаперти.
Ваш покорный слуга до сих пор нежонатый.
Что скрывать: пообтрёпаны кудри мои.

Не успел оглянуться –
четвёртый десяток взбурлил.
Честь имел по военной служить,
а теперь – в сыскарях.
Прозябал в дырищах, куда и ворон не залётывал.

Токмо порох душевный целёхонек.
С утреца заряд бодрости
физическими упражнениями получаю.
Табачища и змия зелёного не жалую.

Кажный божий день песнярством балуюсь.
Как затяну напевную,
весь крещёный люд послушать сбегается.
Но жить одному не так легко, как кажется.

Вишню скусную долго-предолго искал.
Сто железных лаптей износил.
А нашёл – где бы вы думали?

Настя Захарьина другому дадена.
Такие рождаются раз в тысячелетие.
Одно обнадёживает: третье не за горами.

Как бы я Её целовал-миловал!..
Если где заприметите кралю мою белопёру,
не сочтите за труд – пришлите весточку.
По весне буйну голову вешать негоже.

3

Ежели ухом припасть к экватору,
много-премного узнаешь всего.
Жизнь кипмя на планете кипит.
Скажу по-простецки:
жизнь и поэзия неразделимы.

Как гусли-самогуды, в тропических широтах
рокочет океанский прибой.
Вихрем несётся ковер-самолёт
над белизной Антарктиды.
В зеркальце правдивом
сердится грозный Кракатау.

В другое ухо потрескивающе врывается эфир.
И каких только бредней не наслушаешься!
Тут тебе и проповедь очередного пророка,
и курсы царствующих валют,
и байки свежеиспеченного калифа,
и вопли бесноватых кумиров,
и россказни о равенстве,
и набившая оскомину реклама…

Редко когда из захлёбывающегося хаоса
выудишь что-нибудь стоящее.
К примеру, про тунгусский феномен
или счётчик Черенкова.
Ахнешь, удивлённый,
а тебя уже вновь враками пичкают.

Лепота, если синичка-невеличка
ненадолго отвлечет внимание.
Тенькает, манюня, от всего сердца.
Да все старину нахваливает.

А далечко ли мы от древних ушли?
Колизеев и Каталуанских полей
у нас предостаточно.
То во Вьетнаме разминаемся,
то в Афганистане развлекаемся.

Благо, что после Хиросимы
азбуку безопасности кое-как вызубрили.
Время от времени, правда,
гроханёт где-нибудь на атоллах в Тихом.
В голове не укладывается.

А фаны-то что на концертах
да на футболах вытворяют?
Живуче нероново семя.
Дегенератов развелось –
без карантина не обойтись.

Моря-окияны загрязняем,
от леса щепки летят,
в Красну книгу братьев наших меньших
не успеваем заносить,
озоновый экран весь в дырах, –
а нам хоть бы хны.
Зане передвигаемся в коробках металлических,
спим в высотных,
позу предпочитая шестьдесят девятую,
гамбургеры жуём толстенные
и, конечно, Тельмана дружбаны закадычные.
Просто диву даёшься!

Возможно, у меня на губах
молоко не обсохло,
но должон же кто-то слово молвить.
Тяжёльше работенки и не ищите – упаритесь.
А всего-то –
воссоздать мельчайшую былинку живого.

Дошёл до меня слушок, что один уважаемый
хотел изгнать поэтов из идеального государства.
Но сегодня вовсю дзеленчат ручейки.
Простим же пещерному Платону
его дисцилированные заблуждения,
а коль придёт черёд справедливого правления,
мы и сами пойдём куда глаза глядят.

4

А клубочек-то через Средиземное и Босфор
да на север.
Фу-фу!
Русским духом запахло.

Вот и колыбель восточных славян –
Днепр широкий, Гоголем и Куинджи воспетый.
Кто токмо ни жил на его живописных берегах!
Ан Ярило приветил лишь нашенских, разудалых.

Вспомяньте щит на воротах Царьграда.
Вчитайтесь в «Правду» Ярослава.
Про славянку на французском престоле
не забыли?

Крепла Русь не по дням, а по часам…
А когда монголы нагрянули, Киев-батюшка
на Москву державный ключ и повыслал.
Говаривают, на речке Смородине
случались сечи лютые,
и драпал супостат, ажно пятки сверкали.

Много воды утекло с той поры.
Смолк гром, молнии сгасли,
и радуга-дуга семицветна
над пашнями воссияла.
На том стояла и стоять будет Земля Русская.

Китеж легендарный застать мне уж не довелось.
Однако с лешим в ельнике аукался
и с водяным на рыбалке перекликался.
А как набредёшь в глуши на цветочек аленький…

…застынешь, аки вкопанный,
и грезишь о неоглядном.
Веточка ли спросонок треснет,
родничок ли неиссякаемый замурлыкает,
и ты допетриваешь – РОДИНА!
Разве ж схлынут из памяти стежки-дорожки,
по которым сызмладу хаживал?

Надену-ка я сапоги-скороходы
да обойду дубравы родимые.
Погляжу, каким нонче цветом
лица повыкрашены,
солнечно ли в горницах, сыты ли детки малые.
Сказано – сделано.

Топаю по горам по долам без роздыху.
А в палатах серо-буро-малиновые заседают.
Знамо их волчью натуру:
напрокудют и живут-величаются.

Я в деревню – а амбары-то пустёхоньки.
Я в избу, а там – хоть шаром покати.
Я к людям добрым досужую речь покалякать –
а в ответ: «Как живём? И не спрашивай».

Покамест ихнему горю внимал,
сам Топтыгин из чащобы пожаловал.
Кажет, мол, землю на продаж рыли
и берлогу вконец споганили.
Куда ему, сердешному, деваться? –
ходи к нам.

Сидим ввечеру на завалинке, постничаем,
думу думаем, как дале жить,
глядь, а над лужочком
Жар-птица скоро летит.
А за ней Илья Муромец со товарищи на буланых.
Кричали-кричали вослед – не докричались.

Долго я шевелил извилинами
над чудом виденным.
И токмо када домой воротился,
смекнул, по чьи косточки соколики поскакали.
На Руси частенько
землевстряхи по весне зачинались.

5

И мчит меня подземный конь в контору.
Я, известно, чернобровых кадрю.
А рядышком людишки
над кроссвордом головы ломают.

Разговорились – к себе кличут, пособить просют, –
уж больно вумственнный попался.
Поотнекивался для порядку,
но – делать нечего – согласился.
Ну, я сразу быка за рога,
а замочек-то – с секретом.

Блымал, блымал я глазыньками,
да, видать, интеллектом не вышел.
Подсела к нам Василиса Премудра
и ну загадки, как орехи, щёлкать.
Как к «Историческому» домчали – и не заметил.

Выручательница на выход, а сама улыбается.
Приветней улыбки отродясь не видывал.
Ведомо – за Ней.

Вышли на чистый воздух,
и так легко в лёгких стало,
что ни в сказке сказать ни пером описать.
Мокрядь кругом, а на душе мажорнозвонно.
Присмотрелся, а почки на деревьях
как будто пузатей стали.

Спустились мы Бурсацким к Лопани и –
по набережной за облаками.
А на реке ледоход полным ходом:
льдины грохаются друг об дружку,
но плывут сообща.
Тут и Благовещенский с нами поздоровкался.

весна, 1998 г.


* * *

Подскажите, как милой шепнуть покороче
связку звуков, ведущую в легкость оков?
От нахлынувших чувств сотрясается почва…
Из заоблачья лучик развязку пророчит,
регистрируя свадьбы на крышах домов.

Пригревает конкретно. Взрываются почки.
Зацветает адонис на склонах холмов.
Жизнь вскипает под каждой обыденной кочкой.
Перелётные прут. Уменьшаются ночки.
В парках – вспышки влюблённо-хмельных голосов.

И среди – на весь мир! – прогремевших звоночков,
мимо мертвых фонтанов и гордых дубов,
обходя – по безденежью – злачные точки,
мы скользим в высоту локоток к локоточку
и встречаем весны запоздавших послов.

Как тягучи они, мелодично-проточны
очертания млечных мучительных слов!
Свечерело. Беседа журчит неумолчно.
Звёздный клир озирает земли худосочье.
Постовых будоражит экспромт каблучков.


* * *

Солнышко наезженной дорожкой
держит путь над городом смелей.
Деревца примерили одежку,
выползли букашки из щелей.

Муравьи хозяйничают всюду,
важничают латники-жуки.
Мухи над объедками колдуют,
замерли в засадах пауки.

Беззаботно бабочки порхают.
шмелика блистателен полет…
Подкрадётся туча боевая,
и бедовый ливень полоснёт

на брожение взрыхлённой черни,
по верхам взъерошенной травы…
На асфальте растянулись черви,
пахнет клейким мускусом листвы.


* * *

Весна дарила трелей переливы
двоим. В природе каждый атом пел.
Ты слушала мой лепет терпеливо,
и я искал своим словам предел.

Я распинался приторно-красиво
о том, что мир неимоверно бел.
Ты слушала, как Лесопарк шумел
и на меня смотрела, как на диво.

Тебе достался парень говорливый.
Неслись миры к закату торопливо,
и голос мой взволнованный слабел.

А ты хотела просто быть счастливой
и слушать шёпот молодой крапивы
о будничном слиянье плавких тел.



* * *

Человек невозможное скомпоновал воедино –
совместил, вдохновенно шепча, смысловые ряды;
с пустотою творящей в упорный вступил поединок
и в пространстве застыл, простираясь до крайней звезды.

Сей масштабный проект посвящается Первоначалу,
ибо чудное время мятежно помыслило новь.
Отрекись безоглядно от милого сердцу причала
и программно взреки для потомков иную любовь!

Пусть вскипает в мозгу непроглядная скверна планеты:
мыслеОбразный выброс рождает невиданный взлет
наших помыслов дерзких, ракетным рассветом воспетых,
и восставших из мрака на подвиг духовный ведёт.

Нам ещё предстоит по мирам колесить неизвестным
и другими вернуться домой через тысячи лет…
Взор творца разгорался в раздумьях над образом текста,
а вокруг распадался на мысли мерцающий свет.


* * *

Дивное небо. Апрельская ночь.
Уличный шум, наконец,затихает.
Мы на балконе пьём кофе, болтая, -
слушать Каррераса больше невмочь.

В доме напротив погасли огни.
Лунное яблоко катится властно.
С Северной Салтовки ветер контрастный
дует, чтоб мы не остались одни.

Время резвилось: два раза подряд
длинная стрелка порхнула по кругу.
Мы прозевали, в какую минуту
верба примерила новый наряд.

Воздух насыщен дыханьем листвы
(или флюидами близкого тела?).
Ты на колени ко мне пересела.
Очи взметнулись в разгул синевы.

Там,где мерцали расплавы чудес,
вспыхнула звёздочка в месте свободном.
Губы слились в поцелуе надолго,
не догадавшись, что Кто-то воскрес.



* * *

Как во спальне-развлекальне,
верность сущему храня,
целовал я звездной ранью
два небесные огня.

Дева голову вскружила,
завлекла в чертог услад.
В облаках мужская сила
овладела всем подряд.

Там, на взбалмошной орбите,
где текут потоки слов,
чувства факелом зажгите,
чтоб любовь пришла на зов!

Пусть судьбу мы ждём подолгу,
но летит вперед молва:
если сердце бьет тревогу,
значит, молодость жива.

Здравствуй, вольности начало,
легкокрылости оплот!
Мы вдвоём. Волна в три балла
нас в открытое несет...

Помнишь, шла ты по водицу,
а навстречу топал я?
Черноброва-круглолица
улыбнулась, как заря.

Полыхнула голубыми
и умчалась на ручей,
позабыв шепнуть мне имя,
что всех краше и звончей.

Полонили-погубили
два небесных на века.
А теперь морские мили
манят нас издалека...

С чайками на встречных курсах
начинаем разговор.
Как уста соприкоснулись —
непонятно до сих пор.

Ты не думала стесняться:
косы мигом расплела.
Здесь не танцы-зажиманцы,
здесь – сурьёзные дела.

Губы пели терпеливо,
святости ища предел.
На трепещущее диво
я молился, как умел.

А когда качнулось жало,
к тайне млеющей лозы,
ты сильней ко мне прижалась,
защищаясь от грозы.

Вспышки свежести весенней,
муки майские мои!
От свихнувшихся мгновений
обмирали соловьи.

И, пока стенали дали,
ливнем нежности пьяня,
душу светом наполняли
два небесные огня.

Отгремело повсеместно,
отсверкало свысока.
В междумириях чудесных
млека пролилась река.

По кисельным – пахнет мятой,
воздух лаской напоён.
Кроткий альт в постели смятой
убаюкал баритон.

Спят творцы земного рая,
жители планеты спят.
Только месяц проплывает
сквозь мерцающий парад.

Только луч мажорноокий
лунно тычется в окно,
предрекая родов сроки,
новой жизни торжество.


* * *

Глотнув из потного стакана
сумбура смеси ледяной,
затлевший,прыгнешь в прорубь ванны,
пребольно бахнувшись спиной,
и животворный кран гортанно
плеснёт полярное вино
на исстрадавшееся тело,
целованное солнцем вскользь
по-майски страстно,неумело,
включая шею,щёки,нос,
как зачарованный Отелло,
Её коснувшийся волос
под звёздами киприйской ночи
в те неспокойные года,
когда венецианский кормчий
гордился флотом и всегда
был недругов зубастых зорче,
а московита борода
ещё мела изгиб дороги, -
вдали табун пылил на луг,
о битве грезил холм пологий,
в лесу бродяжил дерзкий дух,
соловушка рыдал в восторге,
и время замирало вдруг...


* * *

Начало воскресного дня ничем
не отличалось от других, плавнотекущих.
Я блуждал в лабиринте мирских проблем,
и флаг настроения был приспущен.

В городе дождило, и в отдалённых
сёлах капли вЕрхом наполняли кадки,
чтоб к сроку вызревали паслёновые,
когда солнечный ливень массирует грядки.

В городе господствовало несуразное
вИдение величин больших и малых.
А в сирых сёлах половодье красок
вечное навевало.

В городе бездушно-бездарно-бесплодном
лёгочная ткань мутировала от смрада.
А в древних сёлах кислородом свободы
грудь распирало.

В сёлах – окна, ворота, веранды
праздничной зеленью пышно украшены.
А в хмуром городе безотрадно
мокли здания падшие.

В утробе одного я грезил. Она
рядом витала с вьющимися волосами…
На майские ликовала весна,
которую мы придумали сами.

Рассвет тюльпанов застиг нас врасплох
близ любовно-магнитного полюса.
Пройти мимо робких ресниц я не смог –
глаза познакомились.

Когда удивлённый девичий взгляд
скрестился с моим – озарилась Вселенная
мерцанием ясных слов, невпопад
выплеснув сокровенное.

Улыбка зажгла – свежа и нежна –
жизни светило над нами.
Из сонма подруг лишь Ты одна
могла слушать стихи часами...

От рокота памяти стало тепло
в убогом центре прогресса.
На Павловом Поле почти рассвело.
день начинался воскресный.

Я встал с постели. Косой - хлестал
в мутные стёкла. Птицы не пели.
В комнате хАос. Ваза пуста.
Я цветов не дарил Тебе с прошлой недели.

Дождь не преграда. Базар только рад.
Мир бесновался беспомощно-дикий.
Ты спала. Ещё не бомбили Белград.
В руке вспыхнули три гвоздики.

Троица чинно входила в жильё,
и, хотя в чудеса я не верил, -
близилось пробуждение Твоё,
перезвон сердец, поцелуев время.



КОРАБЛИК


В июне у речки пел зяблик.
Мне от роду было пять лет.
Весь день мастерили кораблик
мы с папой, забыв про обед.
Под вечер из бухты, где ивы
глядели в темнеющий ил,
по водам речушки бурливой
мой славный кораблик поплыл.

Куда бы жизнь не занесла,
оставь текущие дела,
с улыбкой тихо сядь в кораблик детства, -
ведь, потеряв над ним права,
висят на ниточке слова,
и рассыпаются все совершенства.

Кораблик скользил по теченью
к истокам туманных начал.
Он курс рассчитал на деревню,
я "Смелым" кораблик назвал.
Мы с папой его потеряли
из виду у дальних ракит...
А жизнь в городском океане
корабликом детства летит.

Куда бы жизнь не занесла,
оставь текущие дела,
с улыбкой тихо сядь в кораблик детства, -
ведь, потеряв над ним права,
висят на ниточке слова,
и рассыпаются все совершенства.



* * *

А в Харькове свирепствует жара.
Живое тяготеет к водоёмам.
И я решил поехать в Гидропарк.

Встал затемно и дикий пляж пленил.
Дул ветерок задиристый с востока.
Дух Робинзона в воздухе витал.

Встречали птицы утро вразнобой.
Выкатывалось солнце из посадки.
Пух тополиный землю щекотал.

Ещё не видно спаренных стрекоз.
Лягушки выбирают дирижёра.
Алтей не отряхнулся от росы.

Я был один на острове речном,
настойчиво ловя себя на мысли,
что не один вкушаю от щедрот.

Вон муравей поклажу протащил.
Сорока-белобока промелькнула.
Царь-рыба хлёстко грымнула хвостом.

Внезапно навалилась тишина.
Угодна Богу робкая заминка.
Тогда-то и вспомянешь о Тебе.

Ведь неспроста же к западу - Ромны,
где доцветают ирисы на клумбах,
распространяя пряный аромат.

В том городе похожая река,
песок-близнец и облака гонимы...
Что связывает наши берега?

Энергия заряженных частиц?
Пульсация трагической эпохи?
Блуждающей гармонии гранит?

Задумался и не заметил я,
как показался первый штатный пляжник.
За ним спортсмен худющий протрусил.

Выводят экзотических собак.
В предчувствии нашествия притихли
заплаканные ивы у воды.

Победно сигаретами дымя,
бутылками жонглируя пивными,
на пир пылит разгульная орда.

Никто и не взглянул на небеса,
скабрёзными речами возглашая
начало славной эры дикарей.

Как далеки нам титулы Землян!
Лежу на покрывале, бронзовея,
и бисер понапрасну не мечу.

Прожаренный, покину солнцепёк
и с думою про Гарина и Зою
к трамваю поспешаю через мост.


* * *

Когда выходные бегут без следа,
а нервы штормят от апорий, —
мы вещи пакуем в большой чемодан
и мчимся на южное море.

Мелькают столбы — на ходу не сойти,
безумствует ветер бездомный.
Упорно со временем спорит в пути
весёлый, взволнованный «скорый».

В приветных вагонах беседы рекой
про солнечное лукоморье.
Никто не помыслит вернуться домой
без фоток с далёкого моря.

Неважно, в какую солёность нырнешь,
под небом каким заночуешь,
ведь отдых кочующий тем и хорош,
что душу врачует воздушно.

Забудь про дела, отключи телефон,
разбей дорогое спиртное, —
вставай спозаранку, энергией полн,
и топай на тёплое море.

Почувствуй, как тяжесть спадает с груди,
в прибое расслышь легкость вальса, —
на гальке валяйся, за чайкой следи
и чёрте-чему улыбайся.

Когда, загоревший, покинешь сей рай
и станешь дышать априори, —
почаще поездку на Юг вспоминай
и мирное доброе море.


ЖАРА


Как только лето наступает,
приходит страшная жара.
Дома плывут в желтушной мари,
и город воду пьёт с утра.
Мрачнее тучи домочадцы,
им снился ультрафиолет...
Но как от духоты спасаться,
могу я дать один совет.

Ах, эта жаркая погода!
Мои мозги огнём горят.
Поеду к речке на природу
и окунусь пять раз подряд.

Зачем читать метеосводки?
Уж лучше поклониться льду.
Как будто мы на сковородке
в межгалактическом аду.
И не помочь ничем страдальцам
пока не выйдет честь плащу...
Я знаю как в жару спасаться,
других рецептов не ищу.

Ах, эта жаркая погода!
Мои мозги огнём горят.
Поеду к речке на природу
и окунусь пять раз подряд.



* * *

Поцелуем вопьёшься в меня,
насладишься наплывшим экстазом.
Ужаснутся часы, семеня,
наблюдая мужскую экспансию
на Тебя.

Осторожно встревожу зенит
похотливо-стыдливого лона.
А диван наш скрипит и скрипит,
и не видно конца разговора
о Лилит.

Удивлюсь, и друзьям невдомёк,
что желанней медвяные губы...
Засмотрелся прозрачный чулок
вперемешку с трусами и судьбами
на Восток.

Вот бы сценку припомнить потом
из извивов дикарского танца.
Разбежимся... и снова сольём-
ся в тайфунно-земных вариациях
под Дождём...


ВЕШНИЙ ЛИВЕНЬ

Я никогда не забывал тебя,
случайно встретив, резко обернулся.
Ты плакала, косынку теребя,
под учащённое дыханье пульса.

Я подошёл, и девичьи глаза
заговорили на щемящей нотке.
Вдали цвела июльская гроза,
а рядом липы отцветали кротко.

Плывём по жизни не любя,
но в пересверке душных молний
моя душа поймёт тебя,
и вешний ливень нас накроет.

Текли слезинки по твоим щекам,
а проливной диезил на кларнете.
Бежали люди, но казалось нам,
что мы одни живём на белом свете.

К реке звенел взволнованный поток,
творились в атмосфере перемены,
и распускался радужный цветок
небес под щебет ласточек мгновенных.

Плывём по жизни не любя,
но в пересверке душных молний
моя душа поймёт тебя,
и вешний ливень нас накроет.


АРИЯ

Дождь дошептал вдохновенную арию,
и – врассыпную ошметия туч.
Глазки у девочки солнечно-карие
брызжут весельем в июньское парево.
Воздух подвижен, озонист, шипуч.

Сказочно в городе! Глянь: на обочине
(жаль, маскхалаты промокли до пят)
выстроил взвод тополей озабоченно-
бравый сержантик, нерях пропесочив,
а опоздавших назначил в наряд.

Лобную площадь заполнили зрители:
будущий маршал, толпу разметав,
важно прошлёндал в адамовом кителе
к лужице, где головаш уморительный
плещется, фыркая, как бронтозавр.

Сэр Небоскрёб с воробьями сражается
(шустрый их вождь оседлал водосток).
Свистнула грозно гераклова палица…
Нехотя птичья снялась авиация,
дружной армадой порхнув наутёк.

На остановке автобусной паника:
цепь разорвав лукоморную, кот
мчит на свиданье к невесте чернявенькой…
(Как вам, ребятки, моя отсебятинка?)
Сказочно в городе! Время плывёт.

…Полдень. Зенитное право используя,
лучик–проказник напорист и жгуч.
Дёрнул у бочки обшарпанной морсу я,
чтоб подскочила активность глюкозная
и потелёмкал в участок на взбуч.

Мимо пронёсся трамвай переполненный
(душно молодкам фигню щебетать).
Вновь – надвигаются тучи холёные,
небо пленили лазутчики молнии…
Арию дождь замурлыкал опять.



* * *

Мы пошли за земляникой в лес сосновый утром ранним.
Солнышко едва вставало. По реке гулял туман.
Комары вгрызались в тело, как голодные пираньи.
Всю дорогу громко лаял увязавшийся Полкан.

На траве роса лежала так обильно-хлебосольно,
что намокла сразу обувь, став тяжелой и сырой.
Мы преград не замечали, наслаждаясь бодрым соло
голосистой незнакомки, и дышали резедой.

Воздух свежий и прохладный, наполняя альвеолы,
заставлял трезвее мыслить и весомо намекал:
«Если вы хотите с верхом туес ягодой наполнить,
надо торопиться, ибо в бор валит и стар и мал».

Мы не вняли наставленьям в это бархатное утро
и ползли, как черепахи, обалдев от красоты.
Забывая про работу, я удачно каламбурил
и дарил тебе, как рыцарь, откровенные цветы.

А овчар большеголовый в руки долго не давался,
прыгал, как умалишенный, преданно хвостом вилял, –
муравейник растревожил, ежика пугал напрасно,
метки ставил где попало, сделав дружеский оскал.

Только возле самой речки, где кувшинки млели в ряске,
состязались водомерки, язь охотился на мух,
пса мы взяли за ошейник, перешли мосток с опаской,
а с пригорка с юной силой в ноздри бил смолистый дух.

По тропинке мы взобрались ближе к синеве певучей,
углубились в молчаливый, строгий, сказочный, густой;
по настилу бурой хвои шли, отбрасывая сучья,
и дивились, как московки ловко пьют грибной настой.

Наши слаженные глазки с зоркостью всегда дружили
и усердно кочевали около, вблизи, вдали.
Попадались дрок, бессмертник, сыроежки в паутине…
Только розовато-сладких отыскать мы не могли.

Так уж получилось, други, что когда мы отпуск взяли
и наехали в деревню, снежнo ягода цвела;
из-за сильных частых ливней слабо проходила завязь,
но теперь, на вёдро глядя, веселей пойдут дела.

На совете мы решили, что спешить домой не надо;
завтра – уезжать на море, и, рассудку вопреки,
пусть на целый день нам станут жизнерадостной наградой
клеверный ковер, стрекозы, говор вдумчивой реки.

Ужиком петляла Мерла в сочно-красочной долине.
Мир речушки беспрестанно бредил, буйствовал, бурлил.
В камышах гнездились утки, пьявки извивались в тине,
а на берегах толпились пижма, зюзник, девясил.

По мечтательному склону ноги нас несли недолго.
Жук, кружа над водоемом, дерзкий протрубил сигнал.
Мы стремительно разделись, пса позвали на подмогу
и гуртом ввалились в воду, рыбью молодь распугав.

С нами словно забавлялся любознательный Солярис.
Облака гопак плясали, солнце пело и пекло.
Досиня мы накупались,
докрасна назагорались,
допьяна нацеловались
и, когда уже смеркалось, пошагали на село.

А под звёздной плащаницей думы хмурые бродили:
что расскажем поселянам мы про ягодный народ, –
как живёт он поживает в царстве мхов, трухи и гнили,
с кем воюет, дружбу водит и кого на пир зовёт.

С шишками и васильками в час чудесный, луноликий
огородами прокрались, скрыть желая наш позор…
Мы на кухне пьём с друзьями чай с вареньем из клубники,
и про тот поход бесславный вьётся плавный разговор.



* * *

Займёшь деньжат - окажешься в Крыму
вдвоём с любимой, ластясь к окоёму.
Возрадуешься горному ярму,
медузам, чайкам, пеклу даровому.

Но день умрёт, окрасив даль в сурьму,
и бой земных часов, подобно грому,
начнёт диктат по слому мировому,
где ясность скрыта в облачном дыму.

И многим непонятно, почему
морской прибой поёт немую тьму, -
ночные волны мыслят по-иному.

Маяк луны, терзающий умы,
бессилен разгадать, откуда мы,
и не укажет путь к родному дому.


* * *

Безусловно, мне б хотелось, разогнав забот ораву,
полежать, как на перине, на пушистых облаках,
с высоты обозревая городскую панораму
и парящих над Госпромом эскадрильи мирных птах.

Безусловно, мне б мечталось ярче на вершинах гулких.
Присмотревшись хорошенько и маленько осмелев,
можно было б изумиться чистоте небесных звуков
и послушать на приволье ветра мыслящий напев.

Безусловно, мне б желалось (я из той еще породы,
для которой в кассе держат романтический билет)
снять замшелую одежду, растянуться поудобней
и, пока гарцует солнце, хапнуть ультрафиолет.

Безусловно, мне б досталось испытанье не из легких.
Кожа мигом покраснела б, и орнул бы мне, шутя,
флагман облачной эскадры: «Уноси на землю ноги...»
И я зыркал бы в тревоге: где ж Зеркальная струя?

(Безусловно, мне известно, что меж ив запрятан прудик
в толстых стенах из бетона,где прохладная среда.
Летом дети в водоеме коротают время чудно,
ибо с влагой напряженка в центре Харькова всегда.)

Безусловно, люди в ризах мне б грешочек отпустили,
что я щучкой бухнул в воду, остудив свои бока...
По брусчатке громыхают близ меня автомобили,
а над Оперным театром проплывают облака.



* * *

Бывалым рыбакам какой резон
съезжать с прикормленной макухой сижи?
Пораньше встать, чтоб солнце горизонт
с востока обожгло полоской рыжей.

Брести чрез лес довольным,словно слон,
и знать: садок к обеду взвоет грыжей.
Но разве рыба рыболовом движет?
Я музыкой пруда заворожён!

И всё ж люблю ленивых карасей
на удочку тягать. Навеселе
цедить из фляги мутную бодягу.

Вот вздрогнул задремавший поплавок,
и "лапоть" потихоньку поволок
наживку под злорадную корягу.



ТАЕТ В ГОЛОВЕ


Я часто думал о тебе
и задавал себе вопросы.
Я вспоминал, когда любил
и облака в душе бежали.
И я старался отвечать
на эти плотные вопросы.
Вдруг что-то сдвинулось внутри,
и понял я, что ты другая...

Тает в голове твой образ, выдуманный мной,
тает в голове твой образ, выдуманный мной,
тает в голове твой образ, выдуманный мной,
и я всё ясно понимаю...

Осколки трепетной любви
над головой моей повисли.
Мне странно сознавать, что я
тебя любил необъяснимо.
Ты изменилась на все сто,
а я ничуть не изменился.
И мне такая не нужна,
в которой облака застыли...

Тает в голове твой образ, выдуманный мной,
тает в голове твой образ, выдуманный мной,
тает в голове твой образ, выдуманный мной,
и я всё ясно понимаю...



* * *

Листьев лёгкое волненье,
ключевой воды глоток
зажигают настроенье,
пробуждают вдохновенье
у рифмующего впрок.

Сгустки образных вкраплений,
вихри обнажённых слов
робкое стихотворенье
волокут на обозренье
архаических миров.

Жизни яркое горенье,
поиска хмельной виток
разумеют назначенье
очищающего пенья
и даруют мне венок.

Мысли вечное круженье,
лепет сокровенных снов
славят звонкое мгновенье
гармоничного цветенья
галактических костров.



* * *

Метались молнии-газели,
штормил чернильный небосвод.
Литавры яростно гремели
в оркестре ливневых длиннот.

Земля, дошедшая до грани
(ржаному пеклу есть предел),
дышала влагой долгожданной,
и пульс отчётливей звенел.

Листочки враз помолодели,
взбодрилась модница-трава...
Скажите, звери, в самом деле
Горох с грибами воевал?

Их будет много в тайном месте -
лисичек, рыжиков, маслят...
Уж дождь докрапывает песню,
и птицы здравицы вопят.

Уносит тучи ветер-лоцман,
к реке ручьи журчат бойчей.
Через мгновение начнётся
атака солнечных лучей!



* * *

Но когда звезда погаснет,
равнодушным оставаться
пишущему невозможно.

Пестовать цветок любимый
в пустоте потусторонней
пишущему невозможно.

Воздух памяти из лёгких
выплеснуть одномгновенно
пишущему невозможно.

Рану сшить без промедленья
воскрешающей иголкой
пишущему невозможно.

В измерения чужие
унестись за милым светом
пишущему невозможно.

Что останется поэту?
Отыскать звезду. Живую!



* * *

День степенно прощался с проворной рекой,
а закат растянулся в моей голове
на бесчисленный лепет мгновений. В траве
светляки зажигались умелой рукой
анонима. Нахлынула ночь. Гулкий зов
пробуждался, и той же железной рукой
рассыпАлись созвездия над головой,
на глазах разрастаясь в огромность миров,
посылающих Солнечной – летошний свет,
несказанное имя готовых открыть,
чтоб безмолвно Вселенной стремить во всю прыть,
осмысляя бессмыслицу пройденных лет...
И тогда задышал-зашептал мир земной,
и пытались окликнуть меня светляки.
Я внимал им, но видел слиянье реки
с одинокой звездой, с дерзновенной звездой.
Раскалённые мысли роились во мгле,
но прохлада бежала меня стороной.
Колыхался в безвременье взор ледяной,
вдохновляя морщины на гордом челе.
Но привычно несла караул в небесах
и душевно сияла на землю луна.
Неужели враждебно-глухая стена
будет вечно гнездиться в беспечных умах?
Я ловил каждый муторный вздох пустоты,
и фантомы миров соглашались со мной.
Пламя памяти спорило с бледной судьбой,
но в просветах мерцала далёкая Ты.
Как Тебе там поётся в круженье светил:
бессловесно-бессонно-бескрыло, как нам?
Я решился поведать печаль светлякам,
но речной непокой огоньки погасил.
Кроткий ангел в предутрие падал на стон,
трогал лоб неземной мой, от ветра – хмельной.
Бесконечной дорогой я плёлся домой
к дорогОй с головой трубадура времён.



* * *

Сине море блёстками загадок
сердце растревожило в груди.
Может, в поэтической тетрадке
древний зов сиреной прогудит.

На югах – мажорная погода,
пляжи победили тишину.
Я готов в любое время года
слушать черноморскую волну.

Но друзьям поведаю без грима:
на поездки грязных денег нет.
Кто сказал, что жизнь рокочет мимо? –
Я встречаю харьковский рассвет!

Солнышко печаль мою поборет,
плавна речка освежит слегка.
Разве пресный водоём не море,
если чайкой реют облака?

Пряный воздух делает задорным,
впереди – несчётно светлых дней.
Не отвесть от местной флоры взора,
с фауной – становишься добрей.

Пробубнит рыбак матёрый Вовка:
"На мастырку – пятерых,браток!"
Вновь меня родная Журавлёвка
утром приютила на часок.

От природной встряски я в порядке,
и не нужен берег мне морской...
Только в ученической тетрадке
дальним эхом прогремит прибой.



АВГУСТ ВОСПОМИНАНИЙ

1

Душный августовский вечер
бесшабашно обрушился на ментовско-купеческий город,
в котором метеором сверкнули
тридцать лет моей путаной жизни.

Вирулентный асфальт, раскалённый за дЕнь
скрупулёзной работой светила,
беспощадно травил измождённых жарой пешеходов,
виртуально ползущих в квартиры-парилки под душ.

Онемевшие лики запылённых деревьев
потеряли былую душевность, в упор созерцая,
как в окнах-глазах прокопчённых домов
догорает страстей запредельно-зловещий закат.

Равнодушие душит к грядущим сомненьям,
когда ,потрясённо-безвольный,минуешь
наивысшую точку хроники пекла
за две с половиной недели до среднего Спаса.

2

Спасенья нет: на Рымарской закрыта филармония,
в органный зал на Баха не попасть,
безжизненны халупы псевдотворческих союзов,
здоровье поправлять разъехались актёры,
ведь час настал неповторимо-повторимых отпусков.

Как прокажённый, я глотаю воздух Слобожани,
и до меня доходит жуткая реальность
лицом к лицу с невежеством столкнуться,
отведать хамства смачные оттенки,
переварить мутаций пёстрый колорит.

Дышать урбанонечистотами труднее:
наждачный вечер - каждый! - с нервами даётся,
и, всматриваясь в Исполкомотерем,
по плитке шкандыбая тротуарной,
я чую зАпах рыбьего гниенья.

Любуюсь сигаретно-водочной рекламой,
как утончённым пуком постмодерна,
читаю по складам шедевры жёлтой прессы,
заслушиваюсь рёвом сотовой сирены,
которая даст фору Щедрину.

Издалека дивлюсь пигмейскому величью
на скору руку сляпанной церквушки
на фоне независимого неба,
и в киселе расплавленных нейронов
мелькают растаможенные годы.

3

Годовалым ребёнком меня привезли
из глуши богодуховской в город,
на гербе которого по строгим орбитам неслись электроны.

Август планомерно шествовал к середине,
и на развёрнутой скатёрке-самобранке Конного
уже вовсю благоухали лунные дыни.

Повсеместно доцветали тысячелистник и золототысячник,
а вице-площадь Европы готовилась встретить
годовщину освобождения от коричневых нелюдей.

Алые полотнища вдохновляли забойных поэтов,
придворные живописцы малевали генсека,
сочинялись кантаты про "ум, честь и совесть".

Как сомнамбулы, под недремлющим оком спецслужб
горожане трудились, посильную лепту внося
в построение Светлого Завтра.

Жители первой столицы в те дни
не могли и помыслить о "бархатных переворотах",
а о возможностях интернета могли только грезить.

Август торжественно плыл к середине,
и город не думал, что вскоре будет прославлен
ребёнком, ручонкой ласкающим солнце.

4

Солнечно на душе, когда тебе неполных десять
и ты на берегу петляющей реки спиной прилип
к горячему песку, а жёлтое мажорное пятно
в бездонном небе строит тебе ликующие рожи.
Жаркие ласковые языки светила не успевают
слизывать с юной смуглой кожи обильный пот,
а когда ты сиганёшь с вертлявой тарзанки
в цветущую августовскую влагу - разве это не есть
высшее наслаждение? Смотришь на мир смелыми
пытливыми глазами, вслушиваешься в пылкие
восторги разбушевавшейся земной плоти,улыбаешься
сокровенно-неведомому. До начала учебного года
далёко, и ты ещё успеешь обмозговать коварный
план вечернего набега на дяди Кузин таинственный,
запущенный сад за сочными сладкими "любимицами
клапа". А то засядешь с самого утра с "телескопом"
подле Горбатого моста,между статуправлением
и мелькомбинатом, удить на опарыша бойких
уклеек. Устанет с непривычки рука - откроешь
на водном стекле важные грузные облака, лениво
ползущие против течения, и время забывает
о тебе. А сколько молодых широких мыслей
рождается тогда на белый свет!..

5

Светоносной росой умываю лицо на рассвете:
здравствуй, щедрый, румяный, кипучий порывистый день!..
На груди отпылала звезда октябрятского счастья,
и мой галстук на шее таскает другой пионер.
Я вступил в комсомол и бездумно лечу в авангарде
разбитной молодёжи к немыслимым зорям добра...
Но теперь в Губаровке в разгаре последнего лета
беззаботного детства на родине скромной отца,
где на солнышке млеет воздушное колкое сено,
где у птах голосистых покинули гнёзда птенцы,
где колосья хлебов окончательно затяжелели,
предвещая упорную битвищу за урожай.
Я устроился грузчиком на бортовую машину,
между полем и током мечусь в общепризнанный зной.
(Бригадирша Марийка сказала,что я работяга)
и на доску почёта поместят мой фотопортрет.)
Пыль глаза застилала, и горы росли золотые,
и, казалось, близки несказанные зори добра.
Но когда поздно ночью домой возвращался, усталый,
то пшеничку в сумяке цыплятам тащил, как и все.
Засыпал как убитый на праздной крахмальной простынке,
и бабуля с утра добудиться меня не могла.
А мне снился Хмельницкий над трупами под Берестечком -
с булавой и в костюме, который я грезил купить.

6

Купы шиповника огибаю по-пластунски слева,
выполняя твёрдое командирское слово.
В вещмешке предательски звякнул котелок, -
взводный шёпотом выругался, показав кулак.
Автомат задел колокольчик нежный,
ползти с мурашами до высотки "семь-девять" нужно.
Августовское солнце немилосердно печёт -
х/б в разводах солёных, во рту горчит.
Условный противник - крепкий орешек:
курсанты второго взвода окопались у рощи.
Внезапной атакой их оборону смелИ...
Победителей нет - все отважны, смелы.
Рота на привале рубает кашу с тушёнкой,
мозги промывает замполит-мышонок.
В сумерки в лагерь врывается львовский туман.
Отключаюсь в палатке в объятьях камен.
Суриков, Фидий ,Уитмен, Огинский...
Но что важнее темы афганской?
Кремль циковые гостинцы шлёт в сёла и города...
Страшно? - Да!
Нас - юных!талантливых! - да в мясорубку?
То-то сердечко робко-робко.
Чудом всеобщий психоз меня не берёт.
Снит Сосновая горка, папа, мама, брат...
Неведомо мне, что в тобольскую стужу
партия направит меня души людские утюжить;
кормить комарьё,воду ржавую пить;
на пАру с портупеей со скоростью света тупеть.
Пробиться сквозь "лапистых" мне не светило,
и самое главное - не было тыла.
Город-гигант непрестанно манил...
В разгар перестройки я рапорт черкнул.

7

Росчерк крыльев затейливой ласточки
пытаюсь разобрать на выцветшем холсте неба.
Но не для этого на Полтавском шляху возле "Арки"
битый час жарюсь на солнце, друзья.
Дерзкого преступника,кто бы он ни был,
упустить нельзя.

Мне - обладателю всененавистной ксивы -
дОроги вымирающие слова "совесть" и "честь".
Презираю нечистых на руку начальников,
погрязших в процентах лживых...
Честные - есть!

Оттого средь держиморд слыву белой вороной,
что столько лет проишачил на туалет.
(Обходил десятой дорогой
штаб-квартиры мускульных служб один поэт.)

Я забыл, когда ласкал волны морские,
моё имущество - книжное братство.
Девушки мне встречались такие,
которые мечтали повыгоднее пристроить
своё половое хозяйство.

Клокочет шоу августовского перегрева
в одураченной пиджачно-галстучными боярами стране.
Когда полыхнёт пожар народного гнева,
достанется и мне.

Виноградная лоза по шероховатой стене дома
настойчиво пытается заползти на нЕбо.
Но не ради констатации городской экзотики
в выходной день могу погибнуть
от пули или ножа...
Опасного преступника,кто бы он ни был,
надо задержать.

8

Придерживаясь хода бурной мысли,
что мне дышать в нестройную Эпоху
захвата собственности и привозной воды,
я выхожу из-за кулис реминисценций
и двигаюсь, крем-соду попивая,
изогнутой палитрой мостовой.

Жара спадает в юго-западном обломке
державы, первой навестившей космос, -
и розы оживают у торговок;
в ночных опустошаются барсетки
хозяев жизни; нищий обыватель
с пивасиком глотает боевик.

Я знаю, что "не всё у нас так плохо"
нормальный человек воспринимает
как издевательство над Человеком,
вопящим об окаменелой правде,
которую и КВН не в силах...
Мне звёзды светят вместо фонарей.

Капризная луна интуитивно
над прямизной Московского проспекта
обосновалась, пробуждая рвенье
громоздких поливалок, освеживших
останки тротуаров, чтобы путник
воспел оазис в лапах немоты.

Врывается в распахнутые окна
мелодия пульсаций грезобальных
стоического сердца, озаряя
пустынные дремотные кварталы
родного города, взметнувшего антенны
к 50-му градусу северной шиpоты.

август 1999 г.


* * *

Скоро осень зажжёт колоссальный костер всесожженья,
огласится пространство протяжными криками птиц,
повсеместно порхнет наважденье бесцельных кружений,
и безбрежье небес отразится в лазури криниц.

Я люблю это время вопросов тягучих броженье,
когда мысли блуждают по тверди сократовых лиц,
и в хрустальных сосудах ума пробуждается жженье
и стремится вспарить за пределы привычных границ.

Невозможно тогда не заметить томленье рожденья
и скольженье прославленных элементарных частиц.
Но враждебная взвесь не спешит ослаблять притяженья,
и нещадно займется ненужная тяжесть страниц.

Мир в глазах на куски разлетится, как в день пораженья,
за единое слово начала вдруг бухнешься ниц…
Под знаменами лета я трепетно жду приближенья
одержимых невзрачных холодных осенних зарниц.



ПОСТРОИЛИ ЛЮДИ


Почему дома серого цвета,
не сыскать весомой причины.
Женщинам далека эта тема,
обходят её и мужчины.
Только чистые душой и дети
ощущают изъяны зданий.
Известно на всём белом свете:
серость не найдёт оправданий.

Многие мрачно скажут в кризис,
что серому цвету не судьи.
Город живёт особой жизнью,
но город построили люди.

Неужели так трудно покрасить
поярче домов половину?
Сколько народа тусклые маски
сбросят, развеяв рутину.

Многие мрачно скажут в кризис,
что серому цвету не судьи.
Город живёт особой жизнью,
но город построили люди.



* * *

Вы видели ночные облака,
бегущие по дремлющему небу?
(Так иногда чернильная строка
блуждает в дебрях к свету.)
Ошибка вышла: облака висели,
а звёзды продвигались в вышине
к астральной цели.
(Может быть, к Луне?)
Заворожённый гонкой беспримерной,
я ощущал вибрацию Вселенной.
Одышка нарастала бытия.
Внезапно Новая своей могучей вспышкой
повергла в изумление меня.
И осмотрев фантомные места
от Лебедя до Южного Креста,
я осознал: поэзия проста!
(Когда чуть-чуть рождает чудо слепо?)
На склоне лета в поисках ответа
рванули облака, взяв курс на Лувр.
И, глазом не моргнув,
скажу, что нынче ночью
в час творческий,мучительный,непрочный
дождя незвёздного не ждите, в снах паря.
Он днём на улицу мне выйти не давал,
устроив капелек стихийно-шумный бал,
но к вечеру растратил пыл
и отдохнуть решил,
оставив облака сторожевые
со звёздами соперничать в эфире.


* * *

Простыми словами про лес предосенний
не скажешь, как глотку свою ни дери.
Уж запах распадных витает явлений,
на ветках цветные зажглись фонари.

Здесь бархатно-жёлтый, там яростно-красный,
зелёный же, в общем, пока фаворит.
Лес, вроде бы, летний, но что-то угасло,
былой, безмятежный утратило ритм.

Долбит еще дятел, но треск оптимиста
замедлен прощальной волшбой бытия.
Здесь листик упал, там орешек скатился,
и птицы собрАлись в чужие края.

Поёт родничок баловливым бельчатам
про длинную зиму студёной водой:
«Чините дублёнки, сапожки, перчатки,
припасы припрячьте в лабаз дупляной».

Дожди обложные готовят вторженье,
в чащобах кряхтят умудрённые пни.
Простыми словами восславим Успенье
в последние тёплые летние дни!


* * *

Я слушал тишину не шевелясь
под крышей разгоравшихся небес.
Упорно мысль нащупывала связь
с грядущей данностью, чей лик белес.
Меня пространство стройностью влекло,
и взгляд пронзал ожившее стекло.

Мерцающая будущность росла,
но спящим запрещалось до утра
познать круженье смертного тепла
и с тяглых плеч когда спадёт гора
невзгод, взращённых татем мировым,
сгустившего религиозный дым.

Под масками непрошенных богов
скрывались распри, нищета, позор
загробных ужасов. Но стал суров
безбрежный разум, ищущий зазор.
Вдали зажглись призывные огни,
и космос прошептал: вы не одни!

Мне скажут – околесицу несу,
что надобно наведаться к врачу...
Слепобредущих в пепельном лесу
от жадной бездны уберечь хочу
и вывести чрез терния клевет
на путь, где нарождается рассвет.

Я вслушивался ночью в тишину,
предвосхищая взвихрие чудес.
Певец бесстрашно душу всколыхнул,
но жаркий крик бесследно не исчез.
Подхватит песню завтра кто-нибудь,
и к звёздам развернёт планета грудь.


* * *

Метеор мне душу растревожил
у светил погасших на виду.
Потерял я звёздочку – о боже! –
а теперь в потёмках не найду.

Я искал следы звезды повсюду,
исходил долины и леса...
Мне шепнули грамотные люди
заглянуть в ночные небеса.

Как дождаться радужного знака?
То сплошной туман, то облака...
Но однажды выплыла из мрака
чистая душевная река.

Окунувшись в пламенные выси,
я зажёг пропавшую звезду.
Зоркостью тяжеловесных мыслей
в русскую поэзию войду.

Пусть звезда художника не гаснет
и горит над родиной всегда...
Но, друзья, признайте: жизнь прекрасна!
Даже в неземные холода.



* * *

На зорьке бессвязно лопочет камыш,
слегка потревожив прибрежную тишь, –
слова раскодировать просто.
У дамбы сторожко сидят рыбаки,
уставясь на замершие поплавки.
Ветрун пробирает до косток.

Вдобавок и рыба – хитра и мудра! –
не хочет клевать, хоть прикормки – гора;
у дна шевелит плавниками.
И речь-перемолвка стоит у ракит:
давление падает, Палыч кряхтит,
знать, дождик всплакнет над полями.

Компашка спасаться, однак, не спешит:
пошёл для сугреву разбавленный спирт
с мучным закусоном «на случай».
«Под мухой» нет дела до божьих интриг!
Меняем наживку. Грузила – бултых, –
круги по воде холоднючей.

А солнышко в небе сентябрьском вышей,
по хатам шныряет, будя малышей.
Лесок на глазах меденеет.
Коровы-красавы у птах на виду
шуруют напиться в зеркальном пруду…
Пора собираться в селенье.

Удилища связаны. Собран рюкзак.
Сухими остались садок и подсак.
Что баять смешливой подруге?
Яд-девке златую листву принесу,
белесый туман, ледяную росу
и воздух магнитно-упругий.



* * *

Без лишних слов нырну в спасительный туман,
пройдусь по мостовой, бордюрами стреноженной,
и легкими вобрав разрыв-травы дурман,
почувствую в себе бунтарский дух художника.

На небе ни звезды, хотя и нет дождя.
Напомнят мне, что дни давно царят осенние,
лишь запахи листвы, которые твердят,
что пробил час утрат, а значит – вдохновения.

Расстались мы вчера (точней, за пять минут
до полночи), когда взбесилась пташка певчая.
Положим, я не шут гороховый. Зовут
пустырь и сырь. Сказать, увы, мне было нечего.

Я воздухом тугим порывисто дышал,
в погасшее окно заглядывал воинственно,
обыгрывая факт, что в базисе – провал.
Отсюда и надстрой под знаком кабалистики.

Куда податься мне, когда все вкривь и вкось?
Крамольный винегрет канючить замороченно
иль кровушку волков попробовать на вкус…
Прозренья нет как нет. Какое, к черту, творчество.

Всерьёз про пять минут нам стоило б всплакнуть,
мелькнувшие без слов загадочно-целительных.
У дома проброжу свой гнев, а поутру
с цветами проскользну, покуда дремлют жители.



РОМАНС


Листья падают опять,
загрустила неба просинь.
Стало легче нам дышать -
это наступила осень.

А я искренне люблю, люблю
тихий дождь осенних листьев.
Хорошо любовь твою-мою
написать словами писем.

Писем странные слова
вновь в любовь меня уносят.
Закружилась голова -
это наступила осень.

А я искренне люблю, люблю
тихий дождь осенних листьев.
Хорошо любовь твою-мою
написать словами писем.

Искры слов летят в закат
невесомостью вопросов
Листья-письма шелестят -
это наступила осень.

А я искренне люблю, люблю
тихий дождь осенних листьев.
Хорошо любовь твою-мою
написать словами писем.



* * *

Полгода назад Ты к другому ушла,
забыв попрощаться.
Теперь я крещусь на плывущие облака,
читаю Горация.

Бегаю по утрам на школьном стадионе,
гоняю бомжей, опухших от голода,
не женюсь на порядочной девушке заради воли,
ёжусь, когда сырая погода,
нахально ухмыляясь каркающей вороне.

Плохой приметой меня не взять на испуг,
не сказать, чтоб я изменился очень.
С той встречи Осеней мелькнуло не больше двух,
пару раз ловил на волне завывание вьюг,
дважды лопались почки
и не было отбоя от летних мух.

В памятную годовщину хочу запечатлеть
заплаканные глаза октября
и белые хризантемы,
которыми Лель осЫпал Тебя.
Я решил бросить, наконец, якоря…

Помню серый пасмурный день:
облачный кран позабыли закрыть,
и влага переполнила лужи;
желеобразной массой вливался в метро
народец тележечно-кожаный;
я шагал с поднятым воротником, простуженный,
размышляя над репликой из «Ревизора»
про тупые рожи
и какое впечатление она произвела
на туземцев, ищущих женьшень.

(С точностью, к сожалению, я не в ладах.)
Вдруг окно в Институте искусств распахнулось,
и «Голубой Дунай» запАх
в разреженном воздухе улиц.

Аккорды мажора неслись
в антенно-туманную высь,
сбив с панталыку прохожих.
И в радиусе семи миль –
хоть слышимость город гасил –
мне не было звуков дороже.

Правдами и неправдами я пробрался в класс.
Слепили волосы-протуберанцы.
Колдовали быстрые пальцы.
Венский вальс! Венский вальс!
…Тишина рискнула вмешаться.
Композиторы с портретов смотрели на нас.
Успенский буркнул двенадцать.

Из моего ограниченного лексикона
разве выудишь стоящий комплимент?
Ты дышала сплошным озоном,
я поверил в душевный свет
галактического костра,
приютившего неандертальца…

Полгода назад Ты к другому ушла,
забыв попрощаться.

Теперь плетусь по Сумской парка Горького около.
Клумба, скамейка до боли знакомые.
Ветер шаманит нервное соло.
Я вышел из жизненной комы
голый.

Синоптики на завтра предрекают
переменную облачность.

Солнце проглянет картинно,
жестом неуловимым
щедро разгладит морщины
любящим и любимым.

Мифы мои о семье не развенчаны,
расставанья мукА перемелется.
Я безжалостно нежен с женщинами
и безгранично доверчив,
звонко смеюсь, неся околесицу
первой встречной.

Ты ли Штрауса шпарила на рояле?
Время летит безмятежно-стремительно.
Листья с клёнов дружно опали.
Близок сезон отопительный.



ПОМНИ ВЧЕРА


Когда я тебя у фонтана увидел,
нам осень дарила немой листопад.
Спускались с небес невесомые листья,
пытаясь по ветру вернуться назад.
А в парке сороки нещадно трещали,
мешая припомнить строку из Парни...
Мы жили тогда одним настоящим
и не вспоминали вчерашние дни.

Живи настоящим, живи настоящим,
живи настоящим, но помни вчера.
Живи настоящим, живи настоящим,
живи настоящим, но помни вчера.

Мы на удивление долго встречались,
но всё же расстались в шальной листопад.
Летели с небес сумасшедшие листья
и не возвращались, конечно, назад.
А в парке сороки упорно мешали
нам факт осознать, что прочитан Парни...
Теперь мы живём своим настоящим,
и стали "вчера" наши прежние дни.

Живи настоящим, живи настоящим,
живи настоящим, но помни вчера.
Живи настоящим, живи настоящим,
живи настоящим, но помни вчера.




* * *

Ползёт тревожная молва
из мрака Ще-не-града.
Фактура фактов такова,
что правят чада ада.

Калёных клёнов воркотня
разносит приторь мора.
Куда ни кинь, куда ни глянь –
везде следы разора.

Поставил бывший партократ
больших корней задачу.
Заводы крадены чадят,
пустые сёла плачут.

Ведь волчью шкуру впопыхах
не вывернешь наружу.
Острожным рожам в спинжаках
голодных нужды чужды.

Чугунных дачных огород
не расшатаешь матом.
Скарб караулят от невзгод
мандаты депутатов.

Вспылаешь, нелюдям грозя,
смертей зазвавшим в гости.
Так смысл в бессмыслице, друзья,
коль голосят погосты?

Куём под вздроги смога мы
сынам своим оковы.
Закалки западной умы
вспомочь всегда готовы.

Не широту культурных мен,
не звень научной морщи, –
нам предлагает шоумен
мощнейшей силы мощи.

Амёб пробирочных родня
вещает вдохновенно,
что с русским братом у меня
теперь иные гены.

Достигнет волжских берегов
днепровских плавней ропот.
Разгул майдана нездоров,
сварлив, нерасторопен.

Хмельной закваски перепляс
народным массам – в очи.
В который раз надули нас,
маня водой проточной.

Второй волны кошель тугой
руля дорвался власти.
То был не я, то был другой
обманут в день ненастный.

Свободный от миазмов зол,
иду по кромке грома,
и пышет молний ореол
вкруг головы огромной.

Товарищ грозам и лугам –
член партии ручейной –
отдам за Русь болящим вам
свечение речений.



* * *

И ставят диагноз: опасен, –
у моря, в эфире, на суше.
Опять у тебя сдвиг по фазе
для умников, бьющих баклуши.
Ты – дуб! Это глубже, чем ясень.
Дотошных суждений не слушай.
О господи, как же прекрасен
кудах ошалевших несушек!
Мы стали на смуту богаче
в бездонно-ликующем мире.
К чему свистопляску ругни мне
отслеживать в хоре ребячьем?
О Солнцах погасших не плачешь,
когда зажигаешь другие.

 

ОКТЯБРЬСКИЙ СЕМЕРИК

а)

Разрешите поздравить человечество
с очередным достижением.
Наконец-то селекционеры
вывели особую породу людей.
Мне все уши уже прожужжали
про железного Майка.

Хочется брякнуть по этому поводу
что-нибудь стоящее,
да ничего путного на ум не идёт.
Как не уважать бойцовский характер,
не восхищаться рельефной мускулатурой,
не рукоплескать искромётной атаке…
Но кусаться и сидеть на антидепрессантах –
это уж слишком.

Я сам пятнадцать раз поднимался на ринг
и одержал пятнадцать побед.
Зачитывался «Мексиканцем».
А бросил бокс – ужаснувшись мысли,
что побеждал,
так как наносил сопернику больше ударов.

Вы думаете панчеры помогут нам
в схватке с космическим чудом-юдом?
Впрочем, довольно чепуху молоть.
На свежую голову
вдохнём бодрящий воздух осени.

б)

Ранним утром на Покров
простой оперуполномоченный,
разбабахавший вдрызг партитуру карьеры,
вышел из подъезда «хрущёвки»,
где он проживал, считая от звёзд,на втором этаже.

Вязкий туман,
облегающий ржавые кроны деревьев,
напоминал Крабовидную Туманность,
до которой телёпать пять тысяч световых лет.

Экипажи летающих тарелок,
ежедневно совершающие
инспекцию подопытных территорий,
сегодня из-за плохой видимости
проводили разбор предыдущих полётов.

Воспользуемся же случаем
и без соглядатаев
пройдёмся к трамвайной остановке
по усыпанному опавшими листьями влажному асфальту.

в)

Торжественное увядание природы.
Каждый раз по-новому оно магнетизирует меня.
Бросишь рассеянный взгляд на карнавал разноцветных листьев,
услышишь ослабшее пение пернатых,
недосчитаешься нарядных бабочек и вдруг –
выплывут из памяти хрупкие картины эволюции,
от простейших до приматов.

Как дилетант,
затрудняюсь назвать первопричину
зарождения жизни на Земле.
Хотя, по правде сказать,
воображение рисует улыбающиеся лица,
склонившиеся над пузырящимися пробирками.
Когда-когда, а в кайнозое палеоконтакт
мог иметь место.

Легче лёгкого оспорить вышеизложенное.
Но стоит ли ломать голову
над свершившимся?
Главное, что мы получили уникальнейшую возможность
взять инициативу в свои руки.

Какие перспективы открываются, если взвинтить темп!
Хочется, чтоб Человек выше стоял на ступеньках Вселенной.
Я непременно бы занялся этим вопросом,
да мне ещё служить и служить, как медному котелку.

г)

Вращаться в «высших кругах»
мне нет никакого резона
ввиду отвращения
к их закулисным делишкам.

Глазеть на мишуру презентаций
иль в офисе киснуть кондиционерно-огромном
мне не доставит того удовольствия,
которое я получу,
трясясь в электричке раздутой
в раздумьях о солнечном ветре.

На сытном фуршете
кусок не полезет мне в горло,
и я, на глазах расфуфыренных фиф
в карман напихав бутербродов,
помчался б съестное отдать беспризорным,
у Вечного спящих огня.

Когда ж, по ошибке,
мне вечером веерно свет не отключат,
я сам его вырублю –
чтоб любоваться
мерцаньем тревожных октябрьских созвездий.

д)

Если б умникам из ООН хоть одним глазком
удалось взглянуть на звёздное болеро,
последующие сессии они бы проводили в обсерваториях.
Действительно: чем просиживать штаны,
возводя воздушные замки,
не лучше ли насладиться
блеском очнувшейся цефеиды?
Разумеется, можно
от сего предложения отмахнуться,
но от всех новшеств так легко не отделаешься.

Почему бы нам не коснуться
надвигающегося саммита тысячелетия?
Куда только не повернётся флюгер
на этом представительном форуме,
но главное всё равно прогавят.
Видно, дни выдадутся облачные,
и кислые осадки
расслабляюще застучат по крышам лимузинов.

Конечно, такие глобальные проблемы,
как голод, болезни, терроризм, парниковый эффект,
несомненно, будут затронуты.
Не одни же чокнутые оседлают трибуну.
А про розуэлльский инцидент не упомянет никто.

Грош цена в базарный день
таким сборищам,
на которых окромя престижу
никто ни о чём и не помышляет.
Да и жующий обыватель,
как пить дать,
оставит сии строки без внимания.
Но слышим же мы шепот звёзд.

е)

Пока я в общественном транспорте
добирался на службу,
разума кратеры
так ничего на-гора и не выдали.
Выскочил из подземки,
а с осин по невообразимой траектории
падают листики-метеориты.
Со стороны Холодногорской церкви
тяжеленные тучи заходят на посадку,
но голубок-воркунок
что-то продолжает импровизировать
своей избраннице.
Я углубляюсь в квартал,
где на каждом шагу ворочаются пророчества,
и после короткой пробежки
уже на подходе к мрачному зданию.
Прежде чем переступить порог мини-гестапо,
делаю морду «кирпичом»
и готовлюсь фильтровать свой «базар».

С утра пораньше в прокуренном кабинете
зубоскалят коллеги.
К стенке прижался алконавт
в потёртых джинсах,
которые пропердел
какой-нибудь высокоцивилизованный европеец.
В органов хитрые сети попавший
похитил из погреба консервацию.
Я и язык прикусил:
важную птицу словили,
вывели чётко на чистую воду
уволенного с предприятия
по сокращению штатов.
Будьте уверены –
получит на полную катушку.
Кто-то же должен срок мотать
за главарей шоковой терапии?

Мой стол живописно приютился
возле зарешечённого окошка,
за которым, раскачивая берёзку,
не на шутку разошёлся ветруган.
Лужи первыми приняли на себя
удар метких капель.
Неуклюже промахал крыльями обеспокоенный грач.
И вновь меня по инерции
несёт неведомо куда.

Прошли младенческие годы,
когда доверчивые греки,
пытаясь выдумать парсеки,
небесный щупали пейзаж.
Сейчас нашим грамотным чёлкам
и квазары-то не в диковинку,
а про задумку освоения галактики
я уже не говорю.
Не переборщить бы с «применением» разума…

Мат трёхэтажный
меня возвращает к действительности.
Господи, что я здесь делаю?

ж)

Радостно хлопнула дверь.
Я, утомленный, с работы вернулся.
Две комнатушки встречают.
Мебель, видавшая виды.
Незастеклённый балкон освежает.
Бюст Циолковского дремлет.
Чутко молчит телефон –
связь с одурманенным миром.
Быт надо мной не довлеет.
Влажу в поношенный свитер.
Ужин глотаю спартанский.
Тусклая лампа кровать освещает.
Книги в зевотных закладках повсюду.
Данте, Вергилий и Пушкин – мои фавориты.

……………………………………………………

Есть жизнь над облаками в любые времена.
Какой бы клоп державою ни правил,
его ищейкам в мозг не заглянуть.
На днях я в этом твёрдо убедился.
Мы с временем вели туманный диалог
о чём-то совершенном.
Нам осень спорить вовсе не мешала.
Мне кажется, скорей, наоборот.
К тому же я принес с базара астры.
Поставил в воду грустные цветы.
Без запаха, но все-таки красиво.
Осколки теоремы под луной.
Кому-то же они предназначались?
Не оправдала вечность ожиданий.
Осыпались в неделю лепестки.
Сменились декорации на сцене.
Швырялся листьями безумный листопад
в непонятом галёркою спектакле.
В последнем действии шел моросящий дождь.
Влюблённые под зонтиком шептались.
В плащах Комедия, Буколики, Онегин –
как отзвук перемешанных эпох.
И мягкий свет софитов…

Осень 2000



* * *

Вам хихоньки да хахоньки,
а никуда не денешься,
когда листочек махонький
к земле крылит на бреющем.

Жизнь звёздная закончена,
и прелью пахнет приторно.
Остались горько-сочные
нам ягоды не считаны.

В них первыми морозами
бобыль ноябрик втюрился.
Под небесами грозными
всё веселей на улицах.

А дедушка задумчивый
разводит антимонию,
внучку шепча по случаю,
что дни пошли холодные.

Но тот его не слушает,
вовсю смакуя сладости, –
не знающий бездушия,
взволнованный и радостный.

Доест малец пирожное,
зацепит ветки с крашенью
глазёнками тревожными,
чудес не открывавшими.

Пылает без оскомины,
теплом людей одаривая,
как снадобье любовное,
рябиновое зарево.


* * *

Снег обрушился с утра
на людей, как мошкара:
облепил одежду вмиг,
шей поверх кашне достиг,
позакрыл обзор глазам,
по рукам-ногам связав.

Резкий ветер не зевал:
лихо дул, валил раззяв,
в трубах завывал назло,
обнаглев, трепал бельё,
ввысь сугробы наметал,
дворникам сыграв аврал.

Сват мороз ввернул словцо:
раскраснелось враз лицо
у девицы пробивной,
что спешила вслед за мной
мимо градусника, где
устремилась ртуть к земле.

Можно, раз кипит пурга,
потеряться в двух шагах.
Силы жидкие собрав,
оглянулся: как Она?
А красотка меж колонн
шмыг в Культуры бастион…

На дворе белым-бело:
с севера к нам занесло
время снежных городков,
горок, санок, лыж, коньков.
Радуется детвора:
наконец – зима!


* * *

Земля укрылась беспечальным снегом,
чарун-мороз серчает по ночам.
Чем образ вразумительней коллегам,
тем он несносней ветреным речам.

Земля подвластна солнечным лучам
и утром предается брачным негам.
Чем образ неприемлемей коллегам,
тем он созвучней девичьим плечам.

Я форм не обновитель мудрорукий.
Навряд ли звёзд мои достигнут муки,
но встрепенется искорка подчас.

Вот с девушкой мы вышли на прогулку.
Луна иль солнце бродят по проулку,
а снег скрипит для нас, как в первый раз.



* * *

 
Новый день наступил. Я шагаю по новому снегу
с новой девушкой в новенькой шубке на Новых домах,
удивляясь узорам на окнах и новому небу
и любуясь морковками снеговиков во дворах.

Новый год наступил. Я шагаю. И в вихре снежинок
мне мерещится новых кружений мажорный аккорд.
Но всмотревшись в не новые лавку, заправку и рынок,
я, конечно, не верю, что сдвинулось время вперёд.

Новый Век наступил. Я шагаю в новейшем вертепе,
и озноб безысходности следом печатает шаг.
Безотчётно сознанье фиксирует улиц фрагменты,
и приметный штакетник приветствует новый очаг.

Новых тысяча лет, как открытая новая книга
о влюблённых сердцах под немолкнущий плач соловья.
...Я мутона коснусь – и в глазах ослепительно вспыхнут
новый день, Новый год, новый Век и улыбка твоя.
 


СНОВА МЫ ВДВОЁМ


Почему не так в жизни происходит,
не ответит мне ни один мудрец.
Бегаешь за ней, сочиняя оды;
вдруг - холодный взгляд, и любви - конец.
Сразу позарез не хватает света.
Разве можно жить, звёзды не любя?
Долго я блуждал в поисках ответа,
а потом в тот день встретил я тебя.

Снова мы вдвоём - дышим и не дышим,
и тебя нежней обнимаю я,
потому что ты - которая ложишься
мне щекой на грудь - девушка моя!

В чувственных делах не дадут совета
даже миллион самых мудрых книг.
Если есть любовь - значит, много света,
и со мной она в этот чудный миг.

Снова мы вдвоём - дышим и не дышим,
и тебя нежней обнимаю я,
потому что ты - которая ложишься
мне щекой на грудь - девушка моя!



* * *

Как-то раз по делам я поехал в седые Карпаты.
И когда в выходные накал напряжения стих,
на случайном лотке приглянулся мне том бородатых,
погружённых в раздумья о счастье, светил мировых.

Книгу я приобрёл – и рассветы сменяли закаты.
После долгих дебатов отрёкся от мыслей сырых.
Из философов мне Эпикур полюбился крылатый,
и теперь не ныряю в глубины гигантов иных…

Я живу на земле,где мелькнули сарматы и анты;
где в ХХ – раздолье для своры шутов и шутих…
А в афинском «Саду» мне предложат обед небогатый
с безмятежной беседой об истинах, вечно живых.
 


* * *

Кто бедный, а кто богатый – становится ясно,
когда зима вступает в права. Холода
заставляют людей одеваться теплее. Краски
на масках лиц бушуют ярче. Вреда
дымный мороз домам не приносит. Трамваи
штурмует народ. Слюда на деревьях горда
родством со снегом. Впечатления нарастают
и вычислить ауру солнца не составляет труда.

Оранжевый диск не греет. Горожане одеты
в теневой ширпотреб и в искусственный мех.
Замерзают бедолажные пенсионеры. Меты
времени торчат из огромных прорех. Не грех
вопить творцам потребительской скудной корзины,
что канули в Лету невзгоды. Бурный успех
не ожидает выживших в катаклизмах. Невинный
снег под ногами бодро хрустит для всех.

Морозное трезвое утро. Почему дороги
не убраны от щедрых осадков – не знает никто.
Маршрутки буксуют, прохожие падают. Строго
на самотёк взирает вран. Драповое пальто
из казино выходит под ручку с дубленкой –
забывает о проигрыше, усаживает даму в авто
и газует в небытие. Навстречу мне в курточке лёгкой
отважно скользит девушка с чувственным ртом.

Зимний воздух рождает драму. Нежданно
пробуждается замысел будущих действий. Рема-
рки жизни творятся заново. Отсутствие лада
наблюдалось на спаде любой из эпох. Задарма
ветер-скиталец даёт советы. Не гнутся пальцы.
Слезятся глаза. Впереди – тюрьма иль сума…
А промелькнувшей красавице надо дожидаться
летнего платьица, чтоб сводить мужиков с ума.



* * *

Если б вы только знали,
какую кадриль в исполнении облачат
мне довелось наблюдать
в улыбчивом небе апрельском;
если б вы только знали,
в каких раздольных полях
под аккомпанемент жаворонков
металась моя голова;
если б вы только знали,
в каком заповедном лесу
я кружился с лимонной листвой,
потревожив семейство опят;
если б вы только знали,
какие лепные снежинки
опускались мне на ладонь
чудной январской ночью
и не таяли, пока я не произнесу
имя любимой, -
вы бы сразу признали
меня самым счастливейшим
человеком на Третьей планете...


* * *

Наташе Зимовец

В звонком воздухе светлая тайна
звуков чистых, магических, плавных.
За гроши не распродали мы
чувство чуда морозного рая
в час, когда напряжённо мерцает
зодиак слобожанской зимы.

Ощутимо прибавил морозец.
Закружились снежинки-стрекозы,
зазывая на джигу меня.
Разве скрип первозданного снега
не наводит на мысль о побеге
от бездарных картин бытия?

Молодецки взметнулись сугробы.
Месяц выскользнул грозно дозорить
над позором державной реки.
Затрещат ледяные доспех
репетицией сдвига эпохи,
и прохожий сожмет кулаки.

Но высокой лирической прозой
стужу сердца излечит берёза,
и любовь заструится в домах.
В ожидании зоркого солнца
бесконечная музыка льётся
о лучистых славянских глазах.

В зимнем воздухе тихая тайна
звуков тёплых, волшебных, кристальных.
На груди замирает Она.
Озарения гаснут мгновенья
и над зыбким алмазным забвеньем
благодарная звёзд тишина.


 
ЗАЧЕМ?


Он и Она:

Незаметно летят наши дни,
и весна возвращается вновь.
Неизвестно, что ждёт впереди,
но мы трепетно верим в любовь.

Он:

Зачем ты смотришь на меня?
Зачем не отрываешь глаз?
Зачем, улыбкою пьяня,
соединяешь нас?

Он и Она:

Незаметно бегут наши дни,
и весной пробуждается кровь.
Неизвестно, что ждёт впереди,
но мы искренне верим в любовь.

Она:

Зачем ты смотришь на меня?
Зачем не отрываешь глаз?
Зачем, улыбкою пьяня,
соединяешь нас?

Он, Она, Он, Она:

Зачем ты смотришь на меня?
Зачем ты смотришь на меня?
Зачем ты смотришь на меня?
Зачем ты смотришь на меня?




ЗИМНИЙ КАЛЕЙДОСКОП

*

Январский день медлительно-тягучий.
И небеса светлы, и важное светило
над городом торжественно плывёт.
Мятежный ветерок угомонился
и стылые деревья не качает.
Натруженные улицы пусты.
Лишь птицы у киоска суетятся.
Покажется таинственный прохожий
и – издали – глаза его добрее
в Христово Рождество...

*

Поэзия есть путь образного познания бытия.
Наиболее талантливые поэты, преодолевая
предательски чавкающую трясину эпигонства,
в своём творчестве героически продвигаются
к смутному пониманию природы неведомого.
Таких поэтов можно сравнить со счастливцами,
таскающими из огня жареные каштаны.
Но не для всех данное занятие заканчивается благополучно...

*
Утречком морозище явно перестарался.
Тут и нашенскому, ко всему привыкшему,
народцу в валенках да в шубах невмоготу,
а про зверушек разных и говорить не приходится.
Но каков мороз ни удалец, а нашёлся на него
наш боец. Сиганул из форточки соседский Васька –
и тресь обидчика невидимого по сопатке.
От разговора сурьёзного забёг неприятель
за окружную ноченьки тёмной дожидаться,
а ослобонитель проспектов заснеженных улёгся
на парующий канализационный люк дозорить
арктические выдохи природы...

*

Проснёшься студеной ночью, подойдешь к окну
и убедишься, что люди такие высоченные дома
строят, что они без труда до мерцающих точек
достают. А наиболее рослые из домов, как
стемнеет, красные маяки на крышах зажигают,
чтоб ненароком в них звёзды не врезались...

*

Зима в самой силе. Высунешь на улицу нос
за хлебом, а там тебя крещенский мороз в красной
рубахе караулит. Но русский человек завсегда
на "авось" рассчитывает. Выскочишь из подъезда
да как припустишь к магазину – токмо ветер
в ушах свистит. Сугробы на солнце алмазами
поблёскивают, небеса загадочно синевеют.
Но красоты природы не очень-то и в радость.
Остановиться невозможно – уж больно обувка
худая. А тут морозяка догонит и – давай иголками
колоть. Забежишь в булочную, отдышишься
маненько – и таким же макаром обратно. Щёк
и пальцев уже не чувствуешь, шнобель – как у вон
того пританцовывающего на месте выпивохи.
Домчишься домой и с мыслью, что легко
отделался, – на кухню чаёвничать-отогреваться
да в окне пейзажи сказочные созерцать...

*

Боязно человеку сам-на-сам оставаться. То ли
темнота вопящая, то ли темноты зияющие нас
пугают. И придумываем мы себе занятия
всяческие. Один науку на недосягаемую высоту
возводит, другой в семье отдушину находит,
третий в религии забывается... Сущность же
всего одна и та же: в круговерти житейской
от самого себя схорониться. Взять хотя бы меня.
Вообразил я себя поэтом и мараю бумагу без устали.
Плохо ли, хорошо получается – не столь важно.
Главное что иллюзией себя тешишь, будто занят
чем-то значимым... Но однажды опомнишься,
прекратишь графоманствовать, и одиночество
первозданное накроет тебя с головой. Другие
вопросы тогда мы задаём себе...

*

Сойдёшь перед заходом солнца в зимнем парке
с натоптанной аллеи и двинешься без спеха
деревья огибать. Снежок нетронуто-голубоватый
под ногами весело поскрипывает. Как дышится
легко под звуки эти музыкальные! Остановишься
у деревца какого-нибудь неприглядного, обоймёшь
ствол заледенелый и стоишь так и пять минут,
и десять, чувствуя, как силы душевные прибывают...

*

Сонмище индивидуумов с патологическими
отклонениями заполонили искусство и творят
такое, что хоть стой хоть падай. Поведай в своё
время доктора правду об авторах "Чёрного
квадрата" или "Лолиты", мы бы поняли, как
собственный психический разлад переносится
на общество... А теперь критики из той же когорты
полупомешанных либо из разряда "кушать
хочется" в крепко сбитых монографиях, блистая
эрудицией и специальной терминологией,
с пеной у рта доказывают гениальность
очередного человеческого выродка...
И убаюканные музыкой витиеватых словес,
неискушённые в баталиях заоблачных здоровые
люди, не подозревая, какую свинью им
подкладывают, восторженно внимают
сполохам мозга воспалённого... А ведь 9/10
произведений искусства бионегативны...

*

Мыслёнка бойкая про пернатых в голове
пошумливает. Честно признаться, лишь однажды
мне довелось увидеть, как птах бедолажных
в бескормицу привечают. Проведывал я как-то
маменьку, а на обратном пути через Саржин Яр
пошёл. Там вдоль дороги на ветках деревьев
кормушек видимо-невидимо. Клюют птички
снедь, что человек послал, и не печалуются.
Гуторят, даже белка унырливая, проголодавшись,
сюда наведывается. Но чего не видал, того
не видал, а вот слово благодарственное пичуг
сам слыхал и довольнёхонек остался. В самом же
разгаре концерта снегирь красногрудый
на крайнюю кормушку пожаловал...

*

Поэтов, создающих новое, немного, но именно
они указуют человечеству путь к прогрессу…
Из всех искусств, слову, как это ни парадоксально,
наиболее сложно пробить железный занавес
непонимания… Общение с предполагаемым
собеседником пробуждает у поэта бескомпромиссное
чувство совести, поэтому он, как правило, в оппозиции
к власти и безжалостно гоним ею... Пребывание
в безвестности есть обычное состояние поэта, и нет
для него выше награды, чем быть услышанным
современником…

*

Не знаю почему, но зимние пейзажи
на человека действуют тоскливо.
То клонит в сон, то тянет к размышленьям.
Фантасмагория, должно быть, оттого,
что серо-белый цвет преобладает.
Ведь белый снег и серые дома
тоску нагонят на кого угодно.
Встаёт вопрос резонный про больницу.
Так, может, клонит нас в здоровый сон
и тянет к философским размышленьям?
Представьте: ночь, палата, тишина;
душа в бинтах, как не своя, зависла
в пространстве безразличном, и часы
заглатывают сгустки временнЫе...

*

Двадцать недужных столетий,
глядя звездой похотливой
из неважно какой норки Вселенной,
медлит Отец (отец?)
повторить свой бесценный опыт (Опыт?)
с женщиной (ЖЕНЩИНОЙ!)
нежной, покорной, земной,
ждущей…

*

Ничто не предвещало снега, и как только
с небес повалило мохнато-взъерошенное
вещество, праздная публика, испугавшись
набега зимы, мгновенно куда-то запропала,
а тем, кто по неотложным делам спешил,
крепко досталось. Снежные люди брели
по неузнаваемо-пустынным улицам, и казалось,
что жители навсегда покинули город...

*

Нелепо доказывать или опровергать
существование бога... Да и не всё ли равно,
священника или психотерапевта мы посещаем?
Главное, чтоб результат положительный был.
А платить монету звонкую, как известно,
что тут, что там приходится...


*

Катаются ребятишки на салазках с горки.
А у кого санок нет, те подручные средства
для катания приспособили. В дело пошли
и школьные ранцы, и картонки, и дощечки,
но особым шиком считается на животе или
на спине съехать. Уделаются с головы до пят
затейники непутёвые, топают домой,
возбуждённо переговариваясь, а там их
уже мамы аккуратные поджидают...

*

Тому, кто наряду с тупой поденщиной «ради
куска хлеба» самоотверженно занимается поэзией,
не понаслышке известен давящий груз отсутствия
творческого времени. Блуждающая бестолковая
мысль может посетить в самое несвободное
мгновение, и не то что записать – даже прояснить
смысл её не успеваешь. Но, случается, в безмолвные
ночные часы художник работает так самозабвенно,
что растревоженные мелькающими прозрениями
напряжённые сутки услужливо удлиняются
до последнего слова и эвристическим утром,
оторвавшись от хаотических черновиков, глазам
своим не веришь. Именно в таком, чудесным
образом проявляющемся временнОм континууме,
и рождаются подлинные произведения…

*

Гулял я в парке недалече от подвесной дороги.
Шёл, не спеша, по тропке узенькой, воздухом
дышал морозным, жизнью, так сказать, наслаждался.
Но марку чудо-богатырей русских держать не
забывал: и пальто застёгнуто на все пуговицы,
и спина прямая. Завидели издаля сосны выправку
военную, заслышали шаги уверенные и –
вытянулись передо мной в струнку. Видимо,
большое начальство им с испугу примерещилось.
Смутился я, что парад взаправдашний принимать
придется, но не растерялся и этикет мигом
вспомянул. Задрал голову кверху, чтоб служивых
поприветствовать, а шапка-предательница возьми
да упади. Но высокие конфуза моего и не заметили...

*

Пронзительные вечерние звёзды щедро усыпали
небо. Долго я любовался мигающими точками,
и разноцветные мысли периодически вспыхивали
в пресыщенной чудесами голове. Если б ещё для
полного счастья вычислить координаты планеты,
где Некто также наслаждается звёздным мерцанием...

*

Тихо падает снег. Люблю я такие редкие
минуты отдохновения, когда, поздно возвращаясь
с работы, можно неторопливо пройтись под
негорящими уличными фонарями, вслушиваясь
в засыпающий город. Пронесётся без графика
троллейбус и – вновь затихло. И свет в окнах
давно погас, и дом удивленный остался далеко
позади, а ты всё бредёшь мимо убелённых
деревьев, и снег не перестаёт тихо падать...

*

Пристально всматриваясь в заснеженное
славянское пространство, ясно ощущаешь
зловонные последствия Беловежского Сговора.
Еще здравствуют участники этого, разыгранного
по заморскому сценарию, преступно-позорного
фарса, а рядовой обыватель, испытав на собственной
шкуре действие инородных прививок, начинает
мыслить центростремительными категориями.
Узколобая политическая мелкота продолжает
чудесить, а между тем по градам и весям
затурканным уже катится неутомимый колобок,
каждому встречному возвещая, что светлая година
собирания земель славянских не за горами…

*

Снежинки гуськом опускались на землю,
капризом зимы нас застигнув врасплох.
Кварталы на тихое чудо глазели,
и в робком паденье присутствовал Бог.
Белела земля. Тротуары, деревья,
скамейки белели. Рассудок светлел...
Проснулись забытые богом кочевья,
и дым повалил, удивительно бел,
навстречу густому нежданному снегу...
На утренней улице стало видней.
Но вспомнит ли город под пасмурным небом
про встречу младенца с одним из людей?..

*

…мне в голову пришло за эру до рассвета

Мироздание – послание, чтоб не сойти с ума
Пространство – грёзы пробуждающегося
Движение – попытка преодолеть одиночество
Время – мысль между молнией и громом
Человек – (со)временный миростроитель
Рождение – исходная координата познания
Смерть – координата познания исхода
Память – зов истоков
Душа – внутренний крик человека
Вера – атавизм человеческого разума
Боги – здоровые люди
Дьяволы – психически больные
Рай – отдушина для слабых
Ад – реалии земного бытия
Страх – бой биологических часов
Добро – биоположительные поступки
Зло – биоотрицательные поступки
Счастье – когда жить очень хочется
Прекрасное – мелодия пульса
Красота – материализовавшаяся поэзия
Радость – созерцание неведомого
Любовь – эстетизация полового влечения
Искусство – мировая боль
Тайна – дежурный аргумент обывателя
Долг – заплыв против течения
Поэт – творец нового
Надежда – звонок в будущее

я все это писал, но думал не об этом…

*

Холода, долгонько стоявшие, наконец
отступили. В проясневшем небе, как по мановению
волшебной палочки, зажглось бескорыстное солнце.
Но светило не успело разогреться, а посему
в одёжку кутаемся ещё тщательно, ибо застудиться
сейчас самое время. Но волнительность озороватая
в воздухе уже присутствует. Вот порывы
ветра-гуляки донесли лай заливисто-могутный,
и вскоре из-за угла дома первая собачья свадьба
на рысях показалась...

*

…Если, от нечего делать, полистать календарь,
каких только праздников там не обнаружишь.
И помпезно-государственные, и смиренно-
религиозные, и кичливо-профессиональные…
Долго я впитывал в себя квёлую информацию,
а вот Дня поэта так и не встретил. Нет,
наверное, в этом необходимости, так как для
Поэта каждый день – праздник...

зима 1998/1999 гг.



ПОЦЕЛУЙ НА МОРОЗЕ


Я её полюбил, как нежную розу,
словно преданный пёс, таскался за ней.
Но ей были милы крутые морозы,
живые сугробы и лёд-чародей.
Всю ту школьную зиму так продолжалось,
надо мной не смеялась одна малышня...
А она усыпила женскую жалость
и ни разу не поцеловала меня.

Поцелуй, земной поцелуй на морозе,
я мечтал о тебе и мечтаю сейчас.
Поцелуй, земной поцелуй на морозе,
я мечтал о тебе и мечтаю сейчас.

Галопом промчались пылкие годы
и февральской метелью я встретил её.
Хотя завывала дурная погода,
я узнал эти губы - на счастье намёк.
А она прошла озабоченно мимо,
за снежной завесой не увидев меня...
Я её не окликнул, ведь чувство остыло,
и, наверное, выросла та малышня.

Поцелуй, земной поцелуй на морозе,
я мечтал о тебе и мечтаю сейчас.
Поцелуй, земной поцелуй на морозе,
я мечтал о тебе и мечтаю сейчас.



* * *

Смутно начался двадцать первый век
нашей эры в земной обители.
Неужели извилины растерял Человек?
Неужели кометы кого обидели?

Мы трудимся в поте лица, толпимся у касс,
спешим на концерты, раздеваемся в спальнях…
Но задумывается ли кто-нибудь из нас
о делах на планете многострадальной?

Стремителен мысли суровой полет, –
это Разум хоронит цивилизацию!
Кто нам вслух размышлять не дает,
кто мозги затуманить старается?

Кто золотому тельцу не люб,
того травят бесстыдно-бесчестно.
Почему пустует дискуссионный клуб?
Отчего не возмущена общественность?

Пока кумекали, где демократию спасать,
марши трубя парадные,
рук человеческих сверхзвуковая краса
обрушила небоскрёбов громады.

Пока гадали, кто из пришельцев покрал
в окрестностях Мытищ гелиотропы,
тающих ледников девятый вал
затопил пол-Европы.

Пока допытывались дотемна,
чья вина в неполадках озонового экрана,
триста тысяч невинных насчитала волна
из Индийского океана.

Пока нащупывали связующую нить
в набегах пустынь беспощадных,
землю обетованную продолжали делить
взрывами на танцплощадках.

Пока в Грозном-граде орудовали грозные
то ли Тор, то ли Микал, то ли Арей…
Но какие боги осушат слёзы
русских, чеченских… всех матерей?

Способны ли боги запечатать Этну,
наложат ли вето на Амазонии лес?
Атлантида сдана пучине в аренду,
в пламени храм Артемиды исчез.

Не воскресить стеллерову корову,
атомного «толстяка» в Лос-Аламос не вернуть…
Но ведь можно построить дорогу новую,
выбрать – по звёздам – правильный путь,

чтоб наукам-искусствам целиком отдаваться,
сообща масонов умерить прыть…
Устроим, друзья, яростную овацию
последней попытке мир отрезвить!

Потом, не таясь, по тропке безлюдной
к церквушке придём, как было не раз,
и ясно увидим, как белое чудо
с небес опускается в утренний час.

Вот и батюшка на работу добрёл:
свежему снегу закажем молебен…
Когда же мы сядем за круглый стол
и решим мировые проблемы?



ОЖИДАНИЕ ВЕСНЫ



На деревьях сверкает слюда.
Города - снеговая стена.
Ты не дышишь зимою холодной,
до весны замирая одна.

Мчатся в дымную даль поезда,
но другая дорога видна.
Ждут влюблённые души, когда же
в города возвратится весна.

На морозе гудят провода.
Города - ледяная волна.
Вспоминаю твой мир одинокий,
где надзвёздно звенит тишина.

Мчатся в дымную даль поезда,
но другая дорога видна.
Ждут влюблённые души, когда же
в города возвратится весна.



* * *

Витали мысли и века.
Стремился луч издалека
в мою пустую комнатушку.
Страницы в гулкой тишине
листались сами по себе,
пугая юную подружку.

Входили гости на привет
и, молвив вычурный совет,
толпой рассаживались тесной.
Кто главный здесь: они иль я -
не важно стало. Как друзья,
мы зорко всматривались в кресло.

Дух света снова не спешил
нас осчастливить. Стойких сил
редел запас у врат портала...
Она дрожала в неглиже,
держась за рухнувший торшер,
и ничего не сознавала.

Я не рискнул поведать ей
про души вдумчивых людей
нам посланных незримо-высшим.
Когда б открыл их имена,
она б меня не поняла,
как сумрак, наши дни покрывший.

Моя рука задела стан
затихшей девушки. Обман
мне в умолчании проститься...
Сгустились мысли и века.
Луч приближался, но пока
не грел взволнованные лица.

Мы не вели вчерашний спор,
но эту мелочь нам в укор
поставить было бы нелепо.
Мерцали звёзды-фонари.
Я видел прошлое Земли
и строил будущее небо.

Мне дар творца случайно дан,
но начертать конечный план
никто не сможет без помарок.
Сон наяву не знал преград,
не требовал пустых наград, -
плыл облаком, как цепь загадок.

Тревожно музыка лилась,
нарушив солнечную связь
столетий, в стройное начало...
Но луч мелодию прервал,
и озарился вдруг портал,
и тени призрачно вскричали.

Ослепли мысли и века.
Фантомы прочь несла река
времён, событьями блистая.
Зачем луна в свой мир звала
влюблённых, ищущих тепла
и верящих в причуды рая?

Ночь уводила мысли в даль;
века похитил разум-враль;
и свет погас в конце портала.
Мы спали в комнате вдвоём.
Сквозняк листал раскрытый том.
И за окном уже светало.


* * *

Напряжённо пространства культурных слоёв обживая,
вектор слуха направить в распахнутую глубину,
где в просветах тревожно мерцает черта межевая,
и живое свеченье снимает с очей пелену.

Не страшны познающему нежить, брюзжанье, опала,
ибо пафос движенья к неложной ведёт красоте.
Вот тяжёлое слово под честным пером заблистало
путеводной звездой на заждавшемся чистом листе.

В этом буквенном сплаве натужно сжимается время,
робко дышит надежда призывным прозреньем птенца.
Кто-то должен на плечи взвалить стихотворное бремя
и крамольную ношу стожильно нести до конца.

Только б чувствовать свежесть дыхания встречного ветра,
неуклюжей походкой в потёмках шагать наугад,
чтоб однажды услышать мятежную музыку света
и воспеть трагедийно земной невозделанный сад.


* * *

И если знающие люди нарекут
закатной ерундой сей спорный труд,
я руки разведу в недоуменье шатком
и с мнениями соглашусь частично
ведь мысль чужая мне не безразлична.
Но рукопись не стану на огне
осмысленно-бессмысленно пытать,
как бородач палач звероподобный
во времена духовной пустоты…
Друзья мои! В словесной перепалке
мы проморгали первый день весны.
(Молниеносно вдумчивый читатель
лирические ушки навострил
в предчувствии взрывучих инноваций.)
Я уверяю вас: поэзию из пальца
не высосать, как звуки из струны…
Лишь светлый месяц март в симфонию весны
вдохнул, как вдохновлённый жизнью мастер,
и космопады солнечных частиц,
и теньканье разбуженных синиц,
и глубину распластанного неба,
и наготу беременных деревьев,
и арии искусанных котов,
и эстафеты прытких облаков,
и воздуха бесплотное лекарство,
и широту степенного пространства,
и волглое дыхание земли…
Расплывчатые контуры любви
переложу на зычных символов язык,
и вспоминание весенних поцелуев
укажет на разлива чудный миг
и подтолкнёт к Причалу Изначалья...
И плот мой, перегруженный, отчалит.


* * *

Виктории Бражник

Двигаюсь в том направлении, где
музыки больше и ближе к звезде,
по небу вольно бегущей.
Я от земли отрываюсь, пока
ночь на дворе и дорога легка
ветреным и неимущим.

Дерзко врезаюсь в кристальную высь.
Скорость такая, что только держись!
Звон нарастает помалу.
Чистой мелодии пламенный лик
прямо по курсу спонтанно возник
монументальным хоралом.

Чудится гул отдалённых миров.
В зыбких условиях мозг нездоров.
Мысли – о чаемой Встрече.
Музыкой полн, улыбаюсь звезде.
Дом наш в бездонном пространстве везде
прочен, хотя и не вечен.

Воздух прозрачен в свободной душе
и – по расчётам – певучих грошей
хватит до млечных окраин.
Мимо комет, метеоров, планет,
мимо впустую растраченных лет
мчусь в никуда утром ранним.

Кода зовёт пилигрима назад.
Солнце заре открывает глаза
ласково, неумолимо.
Где я? В постели лежу роковой.
Рядом – русалка с длиннющей косой
шепчет туманно: «Любимый…»



ЗА ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ ДО СЧАСТЬЯ


Людям вряд ли известно про "завтра" -
существует одно "сейчас".
Я не знаю сильнее магнита,
чем глубина твоих глаз.
Вот опять оживают предметы,
когда мы совсем вдвоём.
Но волшебность всего отражает,
что творится в сердце моём.

Я целую твои запястья
за пятнадцать минут до счастья
За пятнадцать минут до счастья
я целую твои запястья.

Людям вряд ли известно про время,
звенящее, словно ручей.
Я не знаю сильнее магнита,
чем свет из твоих очей.
Вот опять зеркала оживают,
когда мы совсем вдвоём.
Но волшебность картин только вечность,
что творится в сердце моём.

Я целую твои запястья
за пятнадцать минут до счастья
За пятнадцать минут до счастья
я целую твои запястья.



* * *

Однажды в будущем разуверясь,
терзаешься, мечешься, но творишь
взъерошенную проточную ересь.
а в ответ – разъярённая тишь.

Утром подышишь на стеклышко часто,
и в просиявшее мысли окно
ворвётся мир удивительно чистый –
лучший, чем нынешний, – в одном.

В сплошном цветном тумане увидишь
притихших детишек планеты всей,
слушающих музыку… Аккорды выше…
Магия солнца… Мокрые крыши…
ВидЕние суживается до обычных страстей.

Позавтракав, вспомнишь, что воскресенье.
Поколдуешь над текстами тяжело.
Насколько хватит героического терпенья,
вытрешь пыль, постираешь белье.
ВЫчитаешь из газеты весенней,
что над Невадой кружил НЛО.

Сосчитаешь в карманах копейки болезные,
на улицу выскочишь налегке,
и с небес сойдёт на тебя, что поэзия
у каждого мыслящего на языке.

Нырнёшь в метро, с толпой смешаешься,
до самой конечной помчишься один.
Выйдешь на воздух – развеется давешнее.
Юго-восточный ударит по клавишам,
и на Клочковскую без всяких причин
свернёшь, где на балке последний грош
отдашь за концерты РавЕля…

И неважно, собственно, куда ты бредёшь –
лишь бы был свет в конце тоннеля.


* * *

Когда бредёшь, бесстрастный, к перекрестку
ещё неоперившейся идеи,
заезженные мысли копошатся
зигзагами в чугунной голове,
но кажется, что Броуна движенье
застыло в бесподобном беспорядке,
бездарности дивясь и неуменью
сварганить захудаленький шедевр.

В такие дни мир выглядит наивным,
как робкие потуги кроманьонца,
мазюкавшего стены Альтамиру
в дремучей первозданности веков,
и облака, обвисшие, как пакля,
с давно не ремонтированной крыши,
наводят на такие размышленья,
которым объяснений здравых нет.

Средь вывихов морщинистых сознанья
рождается явление искусства,
как Брукнера феерии чуднЫе
иль тёмные пикассовы тона,
и гениев румянец колобродит,
конечно, нездоровый, но задора
и юношеской прыти в этом столько,
что жизнь отдашь за творчества гормон.

Немногие писаки понимают
(как много между нами проходимцев,
сокрывшихся под шапкой-невидимкой!)
«закон звезды» и «формулу цветка»:
в паучие знакомости сплетаясь,
туфтятину печатают… вступают…
к известности карабкаются постной,
забыв про искры горней торжество.

А где-нибудь в глуши провинциальной
под небом необъятно-левитанским
живёт себе тихонько, без шумихи,
отмеченный пространством Честняков,
и с хлебниковской Алгеброй знакомит
шопеновскую Вычурность этюдов,
но так, чтоб посторонний не увидел, —
могёшь изобретателем прослыть.

Вот так и я, намаявшись изрядно
в сорокадвухпарсечном марафоне,
без отдыха чернилю к перекрестку
причудливо-веснушчатых миров
и, может быть, когда-нибудь сумею
пера всего одним прикосновеньем
спаять каркас отшельничьих галактик
в любви к прекрасному...