Афганский синдром

БРАТСКИЙ ДОЛГ

Не надо нам запудривать мозги,

Что мы

свой «братский долг»

покроем скоро:

Должник удобен в качестве слуги, —

В дерьме копаться ради «ташакора». *



Не знаем, кто кому давал в заем,

Но все долги Фиделя и Садата

Все время мы кому-то отдаем —

Страны Советской мирные солдаты.



Петру когда-то

воинская рать

Служила для мальчишеских потешек,

А нынче нас

заставили играть

В игре кровавой

роль разменных пешек!



Мы вечно пребываем в должниках —

То Кубе, то Камбодже, то Алжиру.

И все не рассчитаемся никак,

Наследные промоты и транжиры.



То батька мой оплачивал «долги»,

То брат

платил по счету

во Вьетнаме.

Что за напасть?

Хоть из дому беги! —

Как будто бы проклятие над нами.



И я ни у кого не брал взаймы,

И знать-то никого не знал в Афгане.

Но именно сюда явились мы

Рассчитываться с чьими-то долгами.



Кем я пришел

в чужую нам страну —

Как друг

иль как захватчик —

бледнолицый?

Но коль за мной должок, я все верну —

Сполна и всем.

За все воздам сторицей!



В замирье что-то верится с трудом…

А мы объятий ждали, елки-палки,

С ружьем придя

в соседский мирный дом

Во время их

семейной перепалки?!



Теперь же и в Баглане, и в Газни,

Коварством нашим

взбешенные горцы,

При встрече

искромсают на ремни

Советского солдата-миротворца.



Да каждого из нас охватит злость,

Когда живешь себе

со всеми в мире,

И вдруг в твой дом

ворвется буйный «гость» —

И ну тебя гонять

по всей квартире!



Ведь мы же солидарны с Ильичом

За ненависть его

к войскам Антанты,

Поскольку всех,

пришедших к нам с мечом,

По праву зачисляем в оккупанты.



Сравнил, мол! —

То ведь мы, а то — они:

Захватчики, гяуры, супостаты.

И все же

в чем-то мы

им всем сродни, —

Зачин другой, но те же результаты.



Конечно, за подобные слова

Солдат вполне достоин трибунала.

Но мне бы знать, что думала Москва,

Когда меня на бойню посылала?



Наш «братский долг»?

Оставьте эту блажь! —

Я стал врагом

дехканам из Шинданда,

Как только мой натруженный «калаш»* —

Пропел им гимн советской пропаганды.



Мне даже жалко этих горюнов,

Когда их беспощадно косит «сварка». *—

Ведь я бы тоже мстил за смерть сынов,

За братьев и сожженную хибарку.



Так пусть же нам,

безусым пацанам,

Доступно растолкуют командиры,

Зачем же русским

нужен был Вьетнам

И здешние дувалы и тандыры?



Наш замполит —

лощеный златоуст —

Одно твердит, что мы

афганцу — братья.

Тогда за что же

этот верный дуст*

Шлет в наши спины

страшные проклятья?!



Плачу свой долг!

Но это не по мне —

Хозяйничать в соседской коммуналке.

Увы, не всем,

кто был

в чужой стране

По жизни светят

лавры Мате Залки.*



Я лишь солдат. А здесь гремит война, —

В мой адрес неприемлемы укоры.

И хоть долги свои верну сполна,

Едва ли удостоюсь «ташакора»…


*пушту — афганский язык

*ташакор (пушту) — спасибо!

*калаш — автомат АКМ

*духи — душманы, афг. боевики

*сварка — крупнокалиберный пулемет

*дуст (пушту) — друг

*Мате Залка — венгерский писатель. Участвовал в освободительном движении в Испании под именем генерала Лукача. Погиб там в бою в 1937 году.



АНГЕЛЫ СМЕРТИ

Я, обычный советский солдат-«шурави»,

Пью за нас, без вины виноватых, —

За мальчишек, чьи руки по локоть в крови,

А тела — в госпитальных заплатах.



Нынче модно судачить о «грязной войне»,

Нас клеймя псевдоправедным лаем:

Что, мол, там защищали, в чужой нам стране?..

А вот этого мы и не знаем!



Не ответчик народ за ошибки вождей,

Только те повинятся едва ли…

Есть присяга, приказ! Мы стреляли в людей.

Но и нас ни за что убивали.



Никогда не понять не прошедшим тот ад

Боли нашей и липкого страха. —

Каждый пятый тогда не вернулся назад,

Угодив под прицел «слуг Аллаха».



А сегодня на нас валят чохом вину

Крикуны из продажных «Известий»,

Даже тех не щадя, кто погиб в ту войну,

Возвратившись домой «грузом 200».



…Мы в ту ночь потеряли двенадцать парней,

Самых лучших, надежных, бывалых.

Полегло там полроты за несколько дней,

На проклятых чужих перевалах.



Миролюбием славится русский солдат.

Счастлив он, видя мир над планетой.

Если ж нам объявляют кровавый джихад*,

Мы готовы ответить вендеттой*.



Кровь за кровь! Мы пошли напролом, напрямик,

Не страшась огневой круговерти.

За два дня совершив образцовый блицкриг,

Сея смерть, словно ангелы смерти.



Был песок обгоревший черней сапога,

За высоткой пылала высотка.

И в кромешном дыму я набрел на врага —

Пацана, моего одногодка.



Он дрожал, как зайчонок, попавший в силки,

Слезы тер и молил о пощаде,

Но к отмщенью взывали мои земляки, —

Те, что ночью погибли в засаде.



Полрожка я всадил в его тело в упор —

Я не мог не исполнить приказа!..

Рухнул он и ладони к востоку простер,

Как мулла в час дневного намаза.



Поголовно в тот день уничтожен был враг,

Взвод отлично исполнил заданье.

Мы сровняли с землей непокорный кишлак,

Не по злобе — другим в назиданье.



Я виновен… лишь в том, что остался в живых,

Не подставив себя пуле-дуре.

Это ж бред — в бойне нас обвинять, рядовых,

Чудом выживших в той афгантюре!



Но на каждый роток не накинешь платок,

Вот и бьются кликуши в припадке

Над могилой, где наш похоронен браток…

Ни наград у него, ни оградки.



Те же, кто отсиделся за нашей спиной,

Помыкая и властвуя нами —

Замполит, интендант и писака штабной —

Все оттуда пришли с орденами.



Но не стоит о них. Я друзей помяну,

Размышляя в глубокой печали:

Если мы развязали в Афгане войну,

То кого же мы там защищали?


* джихад — Священная война у мусульман.

* вендетта — кровная месть (итал.).



ЖИВАЯ ВОДА
ВОТ МЫ И ДОМА…

Последний марш-бросок,

и вот мы дома, —

Дождавшиеся радостного часа,

Носители афганского синдрома,

Прожаренное пушечное мясо.



Грозят нам вслед

погонщики верблюдов

И древний аксакал — ровесник Шивы…

Уходим без трофеев и салютов,

Одна лишь радость,

что остались живы!



Пока мы ничего еще не знаем,

Что будет с нами

завтра на «гражданке».

Но мы не просто Пяндж пересекаем,

А в светлый мир

врываемся на танке!



Впервые мы отмыты и побриты,

Наряжены, по случаю, в «парадки».

«Долг» отдан.

Мы теперь

со всеми квиты.

И в жизни нашей

будет все в порядке.



Еще гремит

прощальный «Марш славянки»

И злой «афганец»*

дует нам вдогонку,

Но нам уже пора сушить портянки

И сбрасывать потертые погоны.



Могли б гордиться нами наши деды,

Когда б они о нас всю правду знали!

И пусть у нас не будет Дня Победы,

Но мы знамен своих

не запятнали.



Хотя, конечно, есть и злой осадок,

И за погибших на сердце погано,

Но дым Отчизны нам и вправду сладок —

В сравненье с гарью гиблого Афгана.



…Уже идут обмены адресами,

Уже домой отбиты телеграммы…

Мальчишек с поседевшими глазами

Прилюдно зачисляют в ветераны.



Мы — дома. Но сухим

храним свой порох,

Допеть спешим, что вовремя не спето…

Встречаемся в больничных коридорах

И в кабинете психотерапевта.

………………

Спасибо Родине за счастливую юность!



* «афганец» — резкий пыльный ветер тех мест



ЧЕСТЬ ИМЕЮ!

Стратегам я казался просто пешкой —

Разменной, но никак не проходной,

Когда в «штабной игре», с кривой усмешкой,

Пожертвовать они решили мной.



На главном направленье контрудара,

Под шквалом перекрестного огня,

В заведомом цугцванге Кандагара

Гроссмейстер сделал ставку на меня.



Вопрос престижа и спасенья шкуры —

Для тех, кто бандой «духов» окружен,

Поставлен делом чести десантуры,

Привыкшей лезть нахрапом на рожон.



Мы — смертники. А в сердце — донкихоты.

Ведь каждый участь эту выбрал сам…

Пошла ва-банк воздушная пехота —

И жарко стало даже небесам!



По замыслу штабного фантазера

Большим «разменом» кончился тот бой.

И мы спасли стратегов от позора

Своим уменьем жертвовать собой.



Спокон веков бесчестие чревато

Презрением и пулею в висок.

И мы не посрамили честь солдата,

От смерти находясь на волосок.



Лишь пятеро из нашенского взвода

Назад вернулись, всем чертям назло…

А сколь ребят погибло за два года!

А сколько «до» и «после» полегло!!!



Романтиков безудержной отваги,

Готовых за Отчизну в пекло лезть,

Считающих весомее Присяги

Понятия мужские — «долг» и «честь».



По всем законам братства боевого

Нарушить клятву — боже сохрани!

Там, под огнем, скреплялось кровью слово,

Что делало его прочней брони.



Пусть наше донкихотство старомодно

На фоне «фишек» завтрашнего дня,

Но вечною звездою путеводной

Нам служит светоч Вечного Огня.



Без пафосной муштры политзанятий

Мы Родине верны — какая есть,

Ведь с детства выше всех других понятий

Нам виделись «Отечество» и «честь».



И вовсе не штабной болтун из схрона*,

А наши боевые пацаны

Рубились до последнего патрона

За честь своей поруганной страны.



Я и сейчас в строю, солдат запаса,

Разменной пешкой бывший в том бою,

Смотрю с презреньем на шута в лампасах,

Как только в нем «стратега» узнаю.



И пусть меня лохматят против шерсти,

И пусть меня таскают по судам,

Но шкурнику без совести и чести —

Будь он хоть маршал —

чести не отдам!



*схрон — подземный бункер, тайник. Буквально — место, где прячутся от опасности.



«ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН»

Все чаще к нам в дома стучится смерть,

Все круче траур горбит наши спины…

Еще один зарыт в земную твердь,

Став холмиком промерзшей бурой глины.



Ты мог бы стать… Неважно, кем и где…

Ты мог бы жить… Но там нельзя без риска!..

Теперь тебя представили к Звезде…

Не к той ли, что алеет с обелиска?!



Нет, это не душман тебя убил,

А тот, кто принимал в Кремле решенье, —

Бровастый склеротический дебил,

Мальчишек русских сделавший мишенью.



Зачем всем нам Кабул и тот аул,

Где роту вашу вырезали люто?

Чтоб видеть этот скорбный караул

И слышать треск прощального салюта?!



Зачем нам пропаганды сивый бред,

О павших где — молчанье гробовое?

…Лежит на мерзлой глине твой берет.

И бьется мать о камень головою.



Прощай, браток! Прости меня, браток!

И ты от нас ушел… Одни утраты!..

Лежит среди венков и мой цветок,

Что прислан был тобою из Герата…



ЗДЕСЬ ТИШИНА…

Так тяжко мне, что в землю врос ногами,

Так больно — не желал бы и врагу!..

Звезда твоя взметнулась над снегами

И розы кровенеют на снегу.



Ты славно жил. И принял смерть со славой.

Ты был всех нас разумней и мудрей…

Как тихо здесь! Горит закат кровавый,

Раздув пожар на грудках снегирей.



А там, на перевале, ваша рота

Девятый час штурмует высоту.

И вновь душманы целятся в кого-то…

И гаснут, гаснут звезды на лету.



…Здесь тишь царит. Нет скрежета металла,

Не режет слуха пуль надсадный визг.

Но только вот звезда в снега упала,

Где рвется в небо звездный обелиск.



ДРУЗЬЯ УХОДЯТ…

Памяти Г. Прокопюка и Г. Юматова



Как пишется?

Все горше и труднее,

Печальней и натужней с каждым днем.

Я от реалий жизни сатанею

И жду, когда ж мы спины разогнем.



Нет, не тяжелый труд

нам плечи горбит,

И вовсе не с похмелки

бьет «кондрат» —

Мы много лет бредем дорогой скорби,

Седея от бессмысленных утрат.



И вновь в домах друзей

рыдают вдовы.

И снова жизнь

бьет мне ногой

под дых…

За молодым

выносят молодого, —

Теперь уже навечно молодых.



Как пишется?

Никак. Ну хоть ты тресни! —

Хоть за окном звенит

цветущий май,

В те дни, когда должны слагаться песни,

Так тяжко мне — хоть волком завывай.



О, боже, дай мне мужества и силы

Найти тот верный слог,

достойный их…

Который год подряд

растут могилы

Друзей моих, ровесников моих.

…………………………………………….

Пусть им земля родная будет пухом!



ПАМЯТЬ

На встрече воинов-интернационалистов

в Ташкенте.



Я буду предельно краток,

Но всех назову поименно:

Сержант Агафонов! — Я!

Ефрейтор Драпеко! — Здесь!

…Не надо вставать, ребята.

Вам трудно стоять на протезах.

Я тоже пока посижу…

Продолжим, друзья, перекличку:

Имнадзе!.. Кодряну!.. Никишин!..

Пец!.. Усов!.. Чивилис!… —

Молчанье.

Юлдашев!.. —

И вновь тишина…

Нет, все таки встанем, братишки,

И, стоя, по полному выпьем

За тех, кто не мог отозваться,

Точнее, навеки умолк.

За тех, кто сгорел в БМПэшке,

И тех, кто попал в засаду,

И тех, кто шагнул на мину,

И тех, кто погиб на посту! —

За всех, кто полил своей кровью

Чужие афганские горы,

Став строчками мартиролога,

Что я в своем сердце ношу.

Земля пусть им будет пухом!

А мы вновь наполним стаканы

И молча печально выпьем

За всех, кого с нами нет. —

За вас, лейтенант Сабиров,

За вас, капитан Хмельницкий,

За вас, подполковник Зубов…

Нет, лучше чуток помолчать!

Ведь список потерь очень длинный,

Читать его можно долго, —

Неделю, а может быть, месяц…

Точнее сказать: всю жизнь!

…Ну, что ты, не надо, Серега!

Совсем расшалились нервы?

Отставить! Солдаты не плачут.

А впрочем, прости, браток!

Не мне вас учить, ребята,

Мальчишки мои седые,

Все мы равны сегодня —

Одна фронтовая семья.

И если вам станет плохо —

Всегда в мои двери стучите.

Да будет нам вечным паролем

Гремящее слово «Афган»!

ГОСПИТАЛЬ

«Палата особо тяжелых» —

С особой, тяжелой судьбой,

Что чудом живут на уколах,

Но даже во сне рвутся в бой.



За дверью — проклятья и стоны,

И чей-то горячечный хрип:

Братва, я кончал все патроны…

Обходят… Похоже, я влип!



Палата тревогой объята,

Подмога к парнишке спешит:

Отходим к зеленке, ребята!

Прикрой меня слева, Рашид!



И вновь отвоевано плато,

Отбил все атаки «блокпост».

И смерть покидает палату,

Трусливо поджав куцый хвост.



Смеются за окнами дети,

Поют о любви соловьи.

А здесь, в краевом лазарете,

Гремят, не смолкая, бои…

«ХОХМАЧ»

Обрыдла, опротивела до рвоты

Вонючая больничная кровать —

Хоть волком вой!

Но травит анекдоты

Летун, что не умеет унывать.



Вокруг — тоска с хандрой и безнадега,

А он соседа жулькает с утра:

Брось киснуть, брат,

секи прикол, Серега,



О ТОМ, КАК ЧУКЧА ВЫШЕЛ В ПРАПОРА…

По коридорам эхом бродит хохот,

Спешат в палату строгие врачи:

Вот разойдутся швы, начнете охать!

А ты, «Мересьев», лучше помолчи!



…Казалось бы, ему-то не до шуток:

Подбит он был у самых облаков

И кровью истекал в горах пять суток,

Но выжил, хоть и собран из кусков.



А он смеется, зная толк в приколах,

Такого жизнелюба — поискать!

Хотя во лбу его сидит осколок,

А рваный шрам — от шеи до виска…



Летун опять хохмит о жизни бренной

И снова всех заводит по утрам.

………………………………………..

Ведь то, что у него в крови гангрена,

Известно лишь ему и докторам.



ПРИЕМНЫЙ ДЕНЬ

Бывая здесь,

я сам уже дурею,

Хотя пока еще

«морально стоек».

Как тут не спятить,

если шел к Андрею,

А там,

в палате буйных,

ротный Толик.



Земляк,

в душманском

выживший зиндане,*

В стране своей родной

закрыт в психушку:

Как в зоне —

без прогулок и свиданий…

Видать, всерьез

«заклинило кукушку»!



Ни аликом он не был,

ни наркошей,

И вовсе не бунтарь,

хоть и не рохля,

Хохмач, рубаха-парень,

друг хороший,

И девки по нему

буквально сохли.



Где что случись —

он вечно на подхвате:

В Тбилиси,

в Приднестровье,

в Карабахе…

И вот лежит,

прикрученный к кровати,

В замызганной

смирительной рубахе.



А рядом

присоседился Андрюха —

Нарядчик и прораб

«восьмой бригады»,

До «белочки»*

допившийся кирюха,

Но — тоже в доску свой,

мужик, что надо!



Из тех, кто не предаст

и не «подставит»,

И раненого

вынесет из боя…

Там, в пекле,

трудно было и представить

На свалке жизни

этого плейбоя.



Но вот он:

весь издерган

и расхристан,

Голимый спирт бежит

по вздутым жилам.

Он звал себя

идейным анархистом,

Но кончит, видно,

здешним старожилом.



Да что Андрей! —

он лишь один из многих —

Из тех,

кто предан был

родной страною:

Контуженных, израненных, безногих,

Психически

изломанных войною.



Мы все живем

в огромной психбольнице,

Не шибко-то и сетуя об этом, —

Повсюду видишь

благостные лица,

И каждый встречный —

с маленьким приветом.



Точней, уже с рожденья

все мы — психи:

Нельзя не взвыть,

когда живешь с волками!

Вот взять меня —

я только с виду тихий,

Внутри же —

все клокочет,

как в вулкане.



Не зря мне

здешний доктор

намекает,

Что есть у них

свободные кровати…

Назад меня

пока что выпускают.

Но кто бы знал,

надолго ль меня хватит?



*зиндан (пушту) — подземная тюрьма, яма

*«белочка» — белая горячка

МИНУТА МОЛЧАНИЯ

Прошу, братва, не надо за Афган, —

Я не могу спокойно об Афгане!..

Там был всего полгода мой друган,

Вернувшийся домой вперед ногами.



Прошу, друзья, не надо за Вьетнам…

За Венгрию и Пражскую весну…

Не надо за Корею и Алжир,

За Кубу, за Варшаву и Каир,

Новочеркасск, Тбилиси и Баку,

Прибалтику и Горный Карабах…

Не стоит вспоминать кровавый Ош

И солнечной Абхазии кошмар,

Не нужно за таджикскую резню,

Молчите, бога ради, за Чечню!..



Известно, мы горой стоим за МИР,

Который отстоим ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ.

Поэтому не надо о войне,

Давайте молча павших поминать…



СПАСИБО, РОДНАЯ СТРАНА!

Косте Старостину

Счастливых годов ожерелье,

Печальных минут валуны…

Кому — соловьиные трели,

Кому-то — кошмары войны.



Мы ходим в кино и на танцы,

Пьем водку и слушаем джаз.

А где-то ребята-«афганцы»

Попали в засаду сейчас.



Мы боремся с вирусом СПИДа

И жадно считаем рубли.

А рядом сидят инвалиды,

Сжимая в руках костыли.



Изгои подлейшей на свете

Великой советской страны,

Мальчишки, совсем еще дети —

Герои афганской войны…



ЗАПАХ СТРАХА

У нас, славян, потомственных урусов,

Которых горцы звали «шурави»,

Воинственность всегда была в крови,

И мы по праву презирали трусов.



Да мы и не могли быть слабаками

Там, в этих богом проклятых горах.

И был тогда неведом всякий страх

Десантникам с литыми кулаками.



Но и конфузы приключались с нами…

(Прошу пардона у брезгливых дам!)

Порою для того, чтоб взять плацдарм,

Мы шли в атаку с мокрыми штанами.



Издержки человеческой природы…

Надеюсь, что любой меня поймет,

Кто мочится в кусты, когда прижмет,

И ходит «по-большому» в огороды.



Порой такая грянет заваруха,

Что белый свет не взвидишь, хоть кричи!

Тогда, при недержании мочи,

Наивно уповать на силу духа.



Под пулями нельзя поднять и носа —

Вжимайся в землю семь часов подряд!

Но, как нарочно, двух моих ребят

Скрутило от кровавого поноса…



В санбат они вчера не увильнули —

Вот и попали в этот статус-кво…

Хреново всем. Но им-то каково?! —

Чем маяться вот так — пойдешь под пули!



Короче, был наш взвод у смерти в лапах.

Но пала ночь — и это нас спасло.

И крякнул кто-то: «Вроде, пронесло!» —

И понял я, откуда этот запах.



Теперь же, даже в клинче преферанса,

Едва запахнет жареным чуть-чуть,

По «тонусу» я сразу отличу

Блефующего жоха от засранца.



И там у нас хватало швали всякой:

Нагрянул к нам однажды «ревизор» —

Как раз, когда спустились «духи» с гор…

Конфуз тогда случился с тем воякой.



Аж вспомнить тошно, как его пробрало,

И как потом плевались пацаны,

Разглядывая мокрые штаны

Залетного штабного генерала!



Любой, к кому фортуна благосклонна,

Довольство излучает до поры.

Но чуть изменишь правила игры —

Глядь, он уже нагадил в панталоны.



…Кастет в руке, разодрана рубаха,

Нахрап и понт козырного туза…

А я в упор плюю ему в глаза —

И от него исходит запах страха.

МАЙОР ЗАПАСА

Я его давненько знаю:

жил-катался сыром в масле,

Богом, вроде, не обижен

и судьбой не обделен.

Но в речах его надрывных

краски яркие угасли, —

Весь расхристан и несчастен,

и войною опален.



Он на ветхом камуфляже

носит цацку «За отвагу»,

Ротозеям на потеху

рвет рубаху до пупа.

А потом, для-ради шоу

похмеливши бедолагу,

Болестям его внимает

закосевшая толпа.



Распалившись, он способен

балаболить неустанно,

В хроники свои вплетая

разухабистую ложь,

Но пьянчуги не перечат

«баче из Афганистана», *

Видя, как его, беднягу,

нервная колотит дрожь.



Я же о его планиде

знал совсем не понаслышке, —

Что служил он не в Афгане,

а во Внутренних войсках,

А оттуда с треском изгнан

за паскудные делишки:

Ох, и много русской крови

было на его руках!



А теперь он травит байки

в забегаловках-шашлычных.

И медаль бренчит на френче

бравого отставника —

«За отвагу»… За три жизни

беглых зэков горемычных! —

А за что б еще на зоне

наградили ДПНК?!*



Но на днях майор нарвался,

кинувшись не просто в драку, —

А в солдатские разборки

за Шинданд и Гуриан.

И за дерзость самозванца

изуродовал «вояку»

Костылем своим пудовым

тех событий ветеран…


*бача (пушту) — парень, друг

*ДПНК (лагерн.) — дежурный помощник начальника колонии



ВТОРОЕ АВГУСТА

Друзья мои, все чаще вижу вас —

На фото, скорбной рамкой обведенных, —

Ребят, навеки списанных в запас,

Погибших, но врагом не побежденных.



Мужчин, не признававших треска фраз,

Солдат, ценивших емкость слова «надо!» —

В тот миг, когда бессилен и приказ,

А «светят» лишь посмертные награды.



Вставали вы под пули в полный рост

Совсем не из мальчишеской бравады, —

Был выбор ваш тогда предельно прост,

Бесхитростен и правилен: так надо!



Лез в пекло —

и редел десантный взвод,

И бился до последнего патрона,

И рушился от взрывов небосвод,

И месяц в небе плыл

ладьей Харона.



И я со смертью был накоротке,

И тоже не ронял гвардейской чести…

Но нынче вот гусарю в кабаке,

Тогда как вы вернулись «грузом 200».



Уж вы-то знали,

что и я не трус,

И мне ль не знать,

что нет долгов за мною,

Тогда за что же

покаянья груз

Лег мне на сердце вечною виною?!



Ну что ж, мы все когда-нибудь умрем —

И наш браток, и лагерный «брателла».

Но кто-то лопнет мыльным пузырем,

А кто-то к звездам взмоет, как Гастелло.



…Страна гуляет! Пляшут вор и тать,

Куражится под «Мурку» стая волчья…

…………………..

Минутку тишины!

Прошу всех встать.

Второе августа сегодня.

Третий — молча!