Борьба без правил

БОРЬБА БЕЗ ПРАВИЛ

* * *
Костей человеков до чёрта,
где Зло переходит черту,
как снега, без меры и счёта
положено в ту мерзлоту.

Не прибыли ради, а, смею
сказать, убивали за так:
за чью-нибудь ложь, за идею,
за прихоть, за ржавый пятак.

И люди валились, как сосны,
подняв удивлённо глаза
туда, где метельные космы,
где вечно сияет звезда,

и, охнув беззлобно и тихо,
кровавили девственный снег…
Какая нам разница, Лихо,
сто тысяч ли?.. Пять человек?..

* * *
Я рос на свете дикий, как репейник,
как пёс бездомный, грязный и блохастый.
Уже в семнадцать лет за-ради денег
на стройке трос тянул сквозь полиспасты.

Боготворили предки сковородки
и жирные готовили котлеты,
а про любовь болтали: «Идиотки
на эту чушь ведутся и поэты!»

И как они умрут? В моче и кале,
быть может, утопая и подушку
грызя зубами? Помню, на вокзале
горбатый бомж, налив себе чекушку,

мне говорил: «А ты наплюй! Не крыша
над головой важна, а то, что в сердце.
Давай-давай, закусывай, парниша!
От водки крепче делаются перцы».
……………………………………
Поймёт ли Он тот лепет бесполезный,
с которым, задыхаясь, обратятся
в агонии предсмертной? Там, над бездной,
вдруг прозвучит: «Вы много ели мяса!»?

* * *
«А вот и красный гриб! Здорово! Полезай-ка
в корзину!» Нет, как холодно и дико!
Рассвет. Болотных подберёзовиков стайка,
в глубоком сфагнуме чернеет водяника.

Опять родители кричали: «Ты — бездельник!
Зачем родился, а? Стихи твои никчёмны!»
И вот иду в тумане. Утро. Понедельник.
Сосновый лес угрюм, зеленоглазый, тёмный.

О, я вернусь домой — грибов таких нажарю,
что будет ясно всем, как я хорош и нужен.
Я палкой по траве ложноволосой шарю,
и забываю всё: «Ну, где ты, белый? Ну же!»

Я был рожден на свет из той же грубой почвы.
Вперёд бреду, чуть приволакивая ногу
(натёр сапог), и бормочу стишок неточный:
«Да будет новый день! Простой, и слава Богу!»

* * *
Что предложит память? Невыносим
даже лёгкий призрак её, намёк.
В Старой Руссе есть настоящий сын,
человечек взрослый уже, сынок.

Всё, что помню, — рожицу всю в пюре
и колготки рваные. А конца
нету слухам: жив он в такой норе,
что… Прости ты, маленький мой, отца.

Как носил тебя, помнится, на руках
и подгузник вовремя, да, менял.
Ан, судьба, как молния в облаках —
всё равно догонит. И вот она

разлучила, но не убила, нет.
Сколько раз о смерти её просил!
Будет время — встретимся через лет,
может, двадцать, ах, если достанет сил.

* * *
Деревья-призраки, осыпанные снегом,
и звёзды страшные в провалах небосвода.
Быть наблюдателем, быть просто человеком —
какая горькая и трудная свобода!

Уже на станции не слышно тепловоза.
В снегу следы — здесь проходили нынче звери
с тоской в глазах от нестерпимого мороза.
Напрасно самочка вытягивала шею.

— Просить прощения, за честь бояться, верить!..

Плеяды страшные на гордом небе тлеют,
и надо жить ещё, а умирать не надо.
— Куда же я? Зачем?..
— Жизнь — это чудо, правда?..

* * *
Зажжётся волшебный фонарь бытия
в небесных четыреста ватт,
когда остановится сердце и я
лицом упаду на асфальт,
лицом в петербургскую жидкую грязь,
где глина и снег пополам.
Прохожий шагнёт через пьяную мразь
и дальше пойдёт по делам.

И женщина скажет какая-то: «Ишь,
ни совести нет, ни стыда!
Разлёгся!» И маленькой ножкой малыш
ударит под рёбра — туда,
куда меня били не раз и не три,
где ёкала печень. И вот,
вдоль улицы мимо меня до зари
не меньше ста тысяч пройдёт.

Меня обнаружат, должно быть, к утру —
у мёртвых ночные глаза.
И голову курткой накроет патруль,
и примут меня небеса.

* * *
За стеклом цепочкой огни, огни,
и один вдалеке, как живой магнит,
всё мерцает, всё волю мне обещает.
А вагон храпящий слегка качает,
как рыбацкую лодку во тьме времён.
То Андрей, то Павел, то сто имён
незнакомых слышится в перестуке
чугуна под полом, и тянет руки
карапуз к мобильнику моему.
Я даю карандашик: — Рисуй, ну-ну,
дым и домик!..
             Но волка в тельняшке чертит,
а звезда в окно голубая светит,
и постель сползает, и стынет чай.
О, любовь, надейся! А ты, прощай,
прошлой жизни флисовая подкладка!
И дрожат стаканы, и сердцу сладко.

* * *
За правдивое, точное слово
по сырым лабиринтам судьбы
я направлен в посёлок Житково,
не Жутьково хотя бы. Но ты
вспоминай иногда меня что ли,
потому что снега в январе
здесь глаза обжигают до боли,
— Будешь водку, Серёга? Харе,
ты ж не целка! — зовут дуроломы
краснорожие. Дикая стынь,
только сосны стоят, как колонны,
только звякнут стаканчики «дзынь!»
Не убьют — так, наверное, силой
выльют в глотку: «За родину! Пей!»
И какой-нибудь девочке милой
выйдет счастье страдать
меж людей.

* * *
На Новый год посыпался некрупный
холодный пух, и, в дым уже пьяны,
под этой бездной, тёмной, целокупной,
хотели воли, удали… Они
напрасно утешали безутешных
своих несчастных женщин, о тоске
молчали и поглаживали нежных,
строгающих салаты на доске,
и вот на ёлке счастье зажигали,
и плакали от радости слепой
над первыми детей своих шажками,
над опытом, надеждой и судьбой.

А снег ложился свадебный, безгрешный,
таинственный, внимательный, неспешный,
и люди жили, лёгкие, как пух,
от смерти в трёх шагах,
а может, в двух.

* * *
Но Рождество пришло, и замелькали
густые хлопья — горя завались:
под безднами беззвёздными бухали,
и вешались от скуки, и дрались.

Безгрешный снег старательно и трудно
похоронил посёлок, и тогда
зажглась одна, торжественно и чудно,
не Вифлеемская,
                но всё-таки звезда!

* * *
Над посёлком
                заброшенным
вьёт гнездо тишина.
Ночь стоит, как стена.
Все следы припорошены.

Припорошена улица,
остановка, фонарь.
Припорошена гарь
от котельной. И щурится
пожилой инвалид, а там —
в небе — облако и
бесконечной любви
многозвёздный тимпан.

Золотые анапесты
в пыль, в ничто разотру.
Как светло поутру
стонут сосны, разлаписты!

* * *
Грубеет сердце — ноша неподъёмна,
и руки от работы, как наждак.
Страшна Твоя судьбы каменоломня!
О Господи, Ты нас ещё не так
испытываешь — то тепла и хлеба,
то веры нет. А всё же человек
врастает глубоко корнями в небо.
А за окном — там пусть мороз и снег,
но мы, жена — пылающий осколок
эпохи уходящей, и во мгле
пропало всё: и сосны, и посёлок,
мерцающий высОко звёздный полог —
куда как вьюжно в этом феврале!

* * *
Над ниткой звериного следа,
как божья, смотри, благодать,
библейское светится небо,
алмазное небо и пять,
пять ласточек Кассиопеи.
Под ними распадки, снега,
а ты шатуна не слабее,
и крикнут:  — Не трогай! — Ага!

Лесное безбрежное море,
позёмки сквозной порошок…
Опять колокольное горе
мне в самое сердце вошло!

* * *
Мы, знаешь, Анечка, умрём,
но в этом нет беды —
следы ведут под фонарём
в небесные сады.

Там голубые, как слеза,
и звери, и трава, 
а здесь любить нас будут за
печальные слова.

Назавтра (мир — всего лишь пыль),
взлетающий до звёзд,
покрытый патиной костыль
поставят в полный рост.

И скажут люди: — Встреча? Где?
— У бронзовой ноги…
Скамейки, скрипочка, студент,
две-три моих строки…


Рецензии
Невозможно прекрасно и больно, и звенят только лучшие струны души у читающего Вас!

Зайцева Елена Георгиевна   17.02.2019 11:10     Заявить о нарушении
Спасибо, Елена.

Сергей Аствацатуров   17.02.2019 15:56   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.