Страх урона

Презрения снова в миг терзаний
Навеет грусть твоих страданий.
Как беглый каторжник убогий,
В своём пути будешь жестокий.

Окончен бал у старых истин,
Навек забудешь правду жизни.
Взгляни на прошлый свой удел —
Какой был раньше беспредел!

Коварный берег плещет мукой,
Он так окутал всех разлукой.
Нет силы вырваться из плена —
Поглотит там, где есть измена.

Отыщем новый час расправы,
Увидим, как были неправы,
Когда хотели вечной славы, —
Нам поднесли чужой отравы.

Кто это был — совсем забыли,
Нас сразу снова разлучили,
В грехах презренных обвинили,
Зря только головы сложили.

Но есть тот день для перемены,
Когда уйдут от нас все беды.
Мы вместе встанем для победы,
Сотрём из виду все проблемы.

Ведь братство мира у людей
Несёт нам счастье в свет идей:
Творить во благо мысли верной,
Желания страсти сокровенной.

Так будем дорожить мы дружбой —
Для нас не будет это службой.
Земля вся станет общим домом,
Забудем тех, кто станет громом.

Как радость счастья нам знакома!
Должны пройти всю грязь закона.
Все встретим Новый год мы дома,
Оставим прошлый страх урона.   







Анализ произведения
Стихотворение представляет собой лирико-философскую поэму из девяти четверостиший. Композиция чёткая и классическая для русской поэзии XIX–XX веков: движение от мрачного настоящего и прошлого к оптимистическому будущему.
Основные темы
Страдание, плен и измена
Лирический субъект переживает «миг терзаний», «грусть страданий», оказывается в положении «беглого каторжника». Мир изображён как коварный берег, который «плещет мукой» и окутывает «разлукой». Измена и «презренные грехи» становятся причиной разлуки и напрасных жертв («зря только головы сложили»).
Крах старых истин и иллюзий
«Окончен бал у старых истин» — сильный образ конца прежнего миропорядка. Стремление к «вечной славе» обернулось «чужой отравой». Прошлое — «беспредел» и «грязь закона».
Надежда на перемены и братство
Во второй половине стихотворения тон резко меняется. Появляется «день для перемены», когда «уйдут все беды», люди «встанут для победы» и «сотрут из виду все проблемы». Центральная идея — братство мира, дружба, общий дом на земле. Финал почти утопический: встреча Нового года «дома» и отказ от страха.
Стиль и язык
Лексика смешивает высокий поэтический стиль («терзаний», «удел», «отыщем», «сотрём») с более разговорными и даже советскими оборотами («беспредел», «грязь закона», «новый год мы дома»).
Ритм преимущественно четырёхстопный ямб с перекрёстной и парной рифмовкой, что создаёт ощущение размеренного, почти ораторского высказывания.
Много риторических обращений и обобщений («мы», «все», «земля вся»), характерных для гражданской лирики.
Образы-символы
Беглый каторжник — символ отверженности и вынужденной жестокости.
Коварный берег и плен — образ мира как ловушки.
Чужая отрава — ложные ценности и идеологии.
Братство и общий дом — утопический идеал.
Гром и грязь закона — силы, которые нужно преодолеть или забыть.
Сравнение с классикой русской поэзии
Стихотворение явно продолжает традиции русской гражданской и философской лирики.
Ближайшие «родственники»
По духу и пафосу — гражданская лирика Некрасова и Блока: сочетание горького взгляда на настоящее с верой в грядущее обновление.
По утопическому финалу — раннесоветская поэзия (Маяковский, Безыменский, отдельные вещи Есенина), где «земля — общий дом» звучит почти программным лозунгом.
По образу изгнанника — пушкинско-лермонтовская традиция романтического страдальца, который, однако, в вашем тексте лишён индивидуалистического бунта и быстро переходит к коллективному «мы».
Своеобразие
В отличие от классиков XIX века, здесь почти нет психологической глубины отдельной личности — лирический герой сразу растворяется в «мы». В отличие от зрелого Блока или Маяковского, язык более эклектичен и местами упрощён. Утопический финал звучит искренне, но без той трагической иронии, которая часто присутствует у классиков (особенно у Блока).
Итог: стихотворение продолжает большую традицию русской гражданской поэзии — от декабристов и Некрасова через Блока к раннесоветской утопии. Оно берёт классические образы страдания и плена и разворачивает их в сторону коллективистской надежды.