Царевна-лягушка

   Золото осени, отяжелевшее от дождя, медленно стекало с берез, прикрывало розовато-мутные лужи на глинистой дороге. Листья, немного покружившись на поверхности воды, намокали и   постепенно погружались на дно, а их место занимали новые, только что упавшие с  веток.               

 Дождь все шел и шел, не переставая ни на минуту, которые сутки подряд. Надоедливый, нудный, он тихо шуршал по серым крышам глухого таежного поселка, шептался с  листвой, шлепал по лужам и был единственным нарушителем сонной тишины осеннего утра.
   
 Дороги от этого беспрерывно льющего дождя сделались не то что не проезжими, а даже не прохожими, точнее, непролазными, превратившись в вязкое глинистое месиво.
 
   Поселок просыпаться не  спешил. Да и к чему, если и без того позднее осеннее утро теперь плавно перетекало в вечер, и день, как граница между двумя этими временами суток, просто перестал существовать.
 
 Однако, дождь – не дождь, а жизнь- то в этом забытом людьми и Богом поселке в глуши костромских лесов, в самом центре тайги, продолжается.
 
 Вот выскочила из-за угла недостроенного дома, промокшая до костей, чья-то неугомонная собака, прошлепала, утопая в грязи чуть не по брюхо, по размокшей дороге, выбралась на дощатый тротуар, встряхнулась, разбрызгивая во все стороны  крупные капли воды с грязью, и потрусила дальше по своим незамысловатым « собачьим» делам.
 
 Плохо быть собакой, если вдруг  у тебя хозяин будет непутевый: возьмет да и выгонит в такую шальную погоду из дому. Ну, да ладно! Собака – она и есть собака. Ей дома не сидится, так и ищет приключений на свою собачью голову! Бестолковое животное – что с нее взять.
 
 То ли дело человек! У него, в отличие от собаки, соображение имеется. А оно подсказывает: дождь, холодно, сыро – лучше дома пересидеть, у теплой печки, перед телевизором. Благо суббота, выходной.
   
Ан, нет, постой! Чей-то слабый, едва слышный голос взывает о помощи…
- Помогите!..- жалобно так, да тихо, как из подземелья.
   
 Собака услышала этот призыв о помощи, свернула с намеченного пути, подбежала, осмотрелась, понюхала, да и  побежала дальше. Ну, лежит себе человек, и пусть лежит. Может ему так надо.
   
 Ну, а если человек шел мимо, да услышал крик о помощи, уж он обязательно отложит все свои дела и ринется помочь попавшему в беду собрату своему, или уж хоть из любопытства, но все равно свернет со своего первоначально намеченного пути и обязательно выяснит – что там стряслось?
   
 И этот, хоть и слабый, зов все же был услышан проходившей мимо старушкой – бабушкой Фисой. Она, конечно, сперва оробела немножечко.
- Свят – Свят!- перекрестившись, молвила старушка. – Кто же это в такую рань в беду-то попал?
   
Но голос был женский,  бабуля, немного оправившись от легкого испуга,  поразмыслив, что в это время, да еще в такую погоду, чужака в эту преисподнюю вряд ли занесет, значит, зовет кто-то свой,  свернула с узкого, дощатого тротуарчика, и, рискуя оставить резиновые сапоги в размокшей глине дороги, поползла на голос.

 - Батюшки – светы! – воскликнула она громко и, взмахнув руками, ударила себя по бедрам. Всего в нескольких шагах от нее, посреди глубокой машинной колеи, лежал человек. Бабушка пригляделась. Женщина! Пьяная…
 
  Она отчаянно, изо всех  своих последних  сил пыталась встать. Становилась на четвереньки, упиралась головой в высокий бортик колеи, и вот уже почти приподнималась, но ноги не выдерживали, подкашивались, ползли в жидком глиняном  месиве руки, она падала, и все надо было начинать сначала.
 
 Когда бабушка Фиса пробралась к бедолаге на помощь, у той уже не оставалось ни сил, ни желания бороться со своей бедой, и она, окончательно разуверившись в собственных возможностях, собрав последние остатки сил и пьяного сознания, сумела-таки перевернуться на спину.
 
 Мутным, как это осеннее утро, взглядом окинув окружающий мир, бедняжка смежила рыжие от намокшей глины ресницы и собралась заснуть.
 
  Вид ее был ужасен. Вся ее одежда – спортивный костюм, обувь, лицо были настолько вымазаны глиной, что она напоминала свежевылепленную статуэтку, которую мастер из-за несовершенства ее, едва успев вылепить, безжалостно выбросил.
 
 Несмотря на столь экзотический вид валявшейся в грязи человеческой сущности, бабушка без труда узнала ее. Ну, конечно же, это была Валька! Валька, пьянчужка беспутная, которую знал весь поселок.
 - Да где ж тебя угораздило набраться-то так в такую рань? – запричитала Фиса. – Да куда ж тебя несло-то в эдакую погоду? Господи! Как же ты можешь смотреть безразлично на это безобразие? Чего ж ты его не прекратишь? Ведь все во власти Твоей, Господи! Да уж она-то ладно, дак ведь дети ж у ей… Дети за что мучаются?
 
 Громко причитая и кряхтя, старушка стала тянуть из колеи совсем уже обмякшую и не сопротивляющуюся, как большую тряпичную куклу, чтобы хоть куда-то оттащить в сторону с дороги. А то ведь, не ровен час, поедет кто, а это чучело в грязи не заметит. Раздавит еще.  Леший с ней-то, с самой! Да ведь человеку неприятность, всю оставшуюся жизнь с грехом на душе жить, да еще и перед судом за нее отвечать.
 
 Но хоть и мала ростом была пьяная Валька, не так-то легко старому человеку по такой скользоте тащить  этот полутруп. Однако, все же с великим трудом, но удалось вытащить.  Правда, при этом старушка не только умаялась, но еще и сильно испачкалась, и стала мало чем отличаться от Вальки. Вытащив ее на местечко посуше и от колеи подальше, старушка перевела дух. Потом постояла в раздумье – что делать дальше, и пошла к недостроенному дому.
 
 Вернулась оттуда не пустая, а с куском древесной плиты. Кусок был чистый и сухой.

  Еще изрядно помучавшись, сумела-таки устроить Вальку так,  что голова и плечи ее теперь лежали не на земле, а на  доске.
 
 Но на этом миссия спасения беспутной Вальки для старушки не закончилась. Надо было пойти в другой конец поселка – а это с километр, не меньше, к Валькиным родителям и сообщить им о происшествии. Ведь та лежала под дождем вся промокшая, может и заболеть, и умереть от переохлаждения. Родители у Вальки были  самостоятельные, уважаемые люди. А вот дочка…
-И в кого же она уродилась-то такая,-  размышляла быстро семенящая, уже тоже вымокшая бабушка Фиса.
 
 А Валька, зябко поежившись, сообразив, видно, остатками сознания, что ей  больше ничто не угрожает, мирно заснула на сухом куске доски, совершенно не реагируя на дождь, заботливо смывавший с ее перепачканного лица глину.
 
 Бабуля еще раз  обернулась  на оставшуюся  Вальку,  и, то ли с сожалением, то ли с брезгливостью  буркнула:
-Тьфу ты, прямо лягушка какая-то.
 
 Обмыла в ближайшей луже насколько возможно грязь с сапог и ладоней, и  пошла  совсем не туда, куда намеревалась идти изначально, до встречи с Валькой.
 
***

  Так второй раз в своей жизни Валька стала лягушкой. Правда, первый раз, учась в восьмом классе, когда ей было всего четырнадцать лет, и жизнь  впереди казалась светлой и праздничной, она была не просо лягушкой, а Царевной-лягушкой…
 Ах, какое это было прекрасное время, когда нам было по четырнадцать лет! Ведь это став взрослыми мы с удивлением узнали, что мы выросли в ужасный «застойный период». А для нас, живших в то мирное, спокойное замечательное время, это была настоящая, интересная и насыщенная ребячьими событиями жизнь. Школа, в которой мы учились, находилась в поселке с прекрасным названием Доброумово, до которого от моей деревни, например, было двенадцать километров, поэтому для нас, школьников из отдаленных деревень, был построен интернат, в котором мы находились с понедельника до субботы. Вот и жили мы в таком интернате, который почти на всю неделю превращался в наш второй дом, прекрасно, дружно и весело. Кстати, я вспоминаю эти четыре года, проведенные в интернате, с огромной теплотой.
      Поселок, где была наша школа, представлял собой лесопункт. Там жили и работали люди, которые в основном были заняты на лесозаготовках. Леса тогда вырубалось много, и работники, занятые этим в общем-то не очень легким трудом, зарабатывали хорошо. Да и снабжался поселок достаточно неплохо для тех времен. В магазинах в нашем поселке было все, даже апельсины зимой, которых иногда и в большом городе было достать трудно. 
     В конце шестидесятых, начале семидесятых в СССР уже был коммунизм, но не тот, о котором нам все время рассказывали: от каждого по способностям – каждому по потребностям, кстати, я уже и тогда размышляла на эту тему в том плане, что вот если мои способности трудиться будут так себе, а потребности -ого-го. Тогда как? Это же тоже не совсем справедливо получается...
       Это был другой коммунизм. С настоящим человеческим лицом. Да, работать тогда не всем было легко. Но никто и никогда и представить себе не мог, что он когда-либо останется без работы, и семья его будет влачить жалкое существование без куска хлеба. Никто и никогда не задумывался о том, что если его ребенок захочет продолжить образование, то ему понадобятся огромные деньги, чтоб заплатить за его обучение. Медицина была абсолютно бесплатна, мало того, заболевший получал по больничному пособие в основном в размере ста процентов от его ежемесячной зарплаты.
       На жизненные трудности в то время жаловаться было не принято, завидовать тоже никто никому особо не завидовал, жили в основном более-менее все одинаково.
         А какие были учителя в нашей школе! Это были настоящие Учителя, именно с большой буквы, потому что все свое время они отдавали любимой работе не только во время учебного процесса, а и после него. А ведь у учителей тоже были семьи, маленькие дети, домашнее хозяйство, без которого в сельской местности просто не выжить. В нашей небольшой, сельской школе каких только кружков не было, организовывались вечера и праздники, и все это стараниями наших учителей, которые всячески старались разнообразить нашу жизнь и развить наш кругозор.
          Вот так и учились мы двадцать четыре «гаврика» в классе: двенадцать мальчишек и двенадцать девчонок. Кстати, из этих двенадцати девочек было шестеро по имени Валя, как сейчас, например, сплошь Кристины и Ульяны. Ну, любили тогда мамы девчонок Валентинами называть. Кстати, и оставшиеся шесть девочек тоже разнообразием имен не отличались: две Веры, две Нади, одна Нина и одна Зима.  Полное имя ее было Земфира, но все звали ее просто Зима, с ударением на первом слоге, когда обращались к ней непосредственно и на втором, когда называли «за глаза».
          Жили мы своей насыщенной ребячьей жизнью, с удовольствием бежали на школьные вечера, проводили свои маленькие классные праздники, устраивали КВНы, готовили концерты для своих родителей по случаю больших тогда праздников – ко дню Октябрьской Социалистической революции, к 8 марта, Первомаю и Дню Победы. Но разве могли все эти «взрослые» праздники сравниться с настоящим, сказочным, самым долгожданным детворой праздником – Новым годом? Мечтать о нем и готовиться морально к нему мы начинали чуть ли не с самого начала учебного года.

      *** 
        Красавицей Валька не была и среди девчонок особенным ничем не выделялась. Маленькая ростом, курносая, маленькое личико все в конопушках, волосы гладко зачесаны и собраны в косу.  Училась она тоже так себе, оценки в виде четверки для нее были почти что достижением. В общем, тихая, спокойная, не ввязывавшаяся ни в какие интриги, обычная девочка.  Необычной у нее была только коса. Большущая – ниже пояса, темно-русая, толстая, она причиняла Вальке кучу неприятностей. Потому что не было ни одного мальчишки не то, что в классе, а может и во всей школе, который хотя бы разок, улучив подходящий момент, не дернул ее за косу, несмотря на то, что выходя на переменке в коридор, Валька всегда перекладывала косу со спины на грудь через левое плечо, стараясь  не оставить никакого шанса на успех у любителей дергать  ее за косу. Мы, девчонки, ничего не соображая толком в красоте, считали, что иметь такую косу несовременно, не модно, о чем непременно при случае старались Вальке и высказать.
         Правда, она ко всему этому относилась довольно-таки спокойно, а на наши замечания просто не обращала внимания. Меняла себе ленты в косе каждый день – и где она их брала столько, то атласные, то капроновые, да еще такие красивые, всегда тщательно отглаженные.
         
          Школьная жизнь размеренно текла своим чередом, а между тем в нашем девчоночьем мирке стало заметно некоторое оживление. Наступил декабрь. Зима уже давно была полноправной хозяйкой в наших краях, и мы начинали жить ожиданием самого красивого, самого замечательного, самого любимого всеми праздника – Нового года. Для нас, для детей ведь это был не просто праздник, это было чудо, сказка, сотворенная любящими нас людьми и нами самими. 
        Валька никогда не участвовала в художественной самодеятельности. Даже в хоре не пела. И на уроках пения не особо блистала, не стремилась как большинство из нас, девчонок, пятерки получать. Была еще в те времена такая мода у нас в школе: на переменке соберемся в кружок и затягиваем какую-нибудь песню – к счастью, не было в те времена сотовых телефонов. Валька никогда с нами не пела. Я и не знала, умеет ли она петь вообще. И в драмкружке она не участвовала, в общем никаких артистических способностей мы за ней не замечали.
        Общительностью она тоже не отличалась. Все как-то обособленно. Да и подружек закадычных у нее, как у других, вроде не было. Хотя за это ее никто не презирал, и от себя никто не отталкивал. Ну не навязывается человек и не надо. И к ней в дружбу никто не навязывался.
        Валька сидела на второй парте в среднем ряду, прямо передо мной.  А поскольку училась она средне, и частенько списывала у меня, особенно математику, и поэтому ко мне она относилась наверно более благосклонно, чем к другим. Иногда даже могла доверить мне свои незамысловатые детские секреты.
        Где-то недели за две до Нового год, Валька на большой перемене отозвала меня в коридор. Я сразу смекнула, что разговор у нее ко мне очень серьезный, раз она такую конспирацию затеяла.
- Ты на Новый год какой костюм себе готовить будешь? – спросила она шепотом. Новогодний костюм на елку нужно было приготовить обязательно, не в обычном же платье идти, когда кругом будет такая сказочная атмосфера. А поскольку никаких карнавальных костюмов нигде не продавалось, то и изготавливали их своими силами, умением и фантазией.
- Не знаю, Я хотела костюм Ночи, да Нинка перехватила. Придется наверно в Царевну-Лебедь теперь наряжаться, - задумчиво ответила я.
- Ааа. Красиво наверно будет, - Валька с интересом взглянула на мою голову. - Только там у Царевны ведь «месяц под косой блестит», а у тебя косы-то нету, - засмеялась она.
    А я как раз перед этим себе стрижку решила сделать. Когда я дома заикнулась об этом, папа заявил, что он категорически против, и ни за что не разрешит мне волосы резать, у меня ведь тоже неплохая коса была. Но я пристала к маме, когда утром в школу в понедельник собиралась. Утро-то раннее, в пять часов выходили из дома, чтобы к половине девятого на уроки попасть, поэтому все в доме спокойно спали, в том числе и папа. Ну, вот мама не устояла перед моими просьбами и нытьем и отрезала мне волосы короче некуда. Я потом уж и сама пожалела, да ничего не поделаешь.
   - Ну, я наверно из кудели сплету, - на ходу придумала я выход из положения, хотя раньше я об этом и не подумала вовсе, валька натолкнула на размышления. - У бабушки в чулане есть куделя. Она как настоящая будет. А ты чего спрашиваешь-то?
 - Валь, я как-то тебя в сарафане зеленом видела. Ты можешь мне дать его на Новый год?  –  без предисловий спросила Валька.
       В то время мы часто делились друг с другом понравившимися вещами, и вроде как наряды разнообразней казались.   А сарафан у меня был действительно. Вообще-то он когда-то был маминым, но он ей немного стал маловат, а я подросла к тому времени. А так как вещи в то время не принято было выбрасывать, вот мама мне его и подогнала – она у меня была портниха от Бога. В боках ушила, вытачки лишние добавила, а подол я уж сама по своему усмотрению подшила, не так как мама, а намного короче. Да так, что там подбой сантиметров пятнадцать был.
   - Конечно, дам. Жалко мне что ли? – мне и правда не жалко было. - А ты чего-то интересное придумала?
 - Поклянись, что не разболтаешь раньше времени, - видимо тайна была настолько серьезной, что Вальке нужны были гарантии, что она не раскроется раньше времени.
- Конечно, не разболтаю. Ты же знаешь, что я никогда не разбалтываю ничего.
- Ну, мало ли… Вдруг кому ненароком скажешь, а я хочу, чтоб никто не знал. А то еще на смех поднимут.
- Так чего ты задумала-то?
- Я, Валька, хочу костюм Царевны - Лягушки сделать. А там зеленое платье нужно, или сарафан, - Валька оглянулась, не подслушивает ли кто сзади.
- Ну, так и чего на смех-то поднимать, чего смешного-то в этом? Красивый костюм должен быть. И сарафан подойдет, только он же не до пола будет, хотя там подол отшить можно, - я уже мысленно начинала представлять, что там можно придумать с этим сарафаном. А еще подумала: – Вот я дурочка. Могла бы и я такой костюм себе смастерить. Но было уже поздно, чужую идею нехорошо красть.
 - Да у меня у мамы отрез зеленого штапеля есть, - по всему видно было, что Валька все детали будущего костюма продумала до мелочей. - На платье не хватит, а вот волан из него как раз получится. И по цвету он почти такой же, глубокий зеленый, почти не будет отличаться.
 - Ладно, после школы пойдем в интернат, я отдам тебе сарафан, только надевала я его, постирай сама.
- Конечно! – обрадовалась Валька, и что больше всего меня удивило – кинулась даже обниматься.
  После уроков Валька пошла со мной в интернат. Посторонних детей туда не пускали, и ей пришлось ждать пока я вынесу ей сарафан в холодном коридоре. Я, чтобы ни у кого из присутствовавших в комнате девчонок не вызвать лишних вопросов, потихоньку сняла сарафан с вешалки, быстренько свернула его, спрятала за школьный фартук и вынесла Вальке. Мы утрамбовали его в Валькин портфель, и она отправилась домой колдовать над костюмом.

 ***
Две недели проскочили незаметно: после школы в интернате у нас, у девчонок, кипела работа по подготовке новогодних костюмов – вручную шились и перешивались платья из марли, добавлялись или убирались отдельные элементы «отделки», делались воротники и оторочки подола из ваты, пришивались или клеились бумажные, искусно вырезанные снежинки, измельченные остатки битых стеклянных елочных игрушек. Каждой из нас хотелось, чтобы ее наряд был интереснее, ярче и красочнее других. А в школе шли репетиции самого праздника. В общем скучать нам было некогда, как, впрочем, иногда и делать домашнее задание. Для этого приходилось жертвовать переменками, опять же если оставалось время от украшения класса.
       Елку всегда ставили в школе, но новогоднее представление проводили в поселковом клубе, потому что места там хватало и для участников праздника, и для зрителей – родителей, которые имели возможность поприсутствовать на нашем детском празднике. Ставили елку в зрительном зале, где показывали фильмы, предварительно убрав из зала скамейки в фойе клуба.
       Еще накануне вечером мальчишки из интерната сбегали до клуба и позаглядывали в окна, посмотрели, как наряжают елку, а потом взялись нахваливать какая в этом году она красивая, ровная и нарядная. Нам, девчонкам в эти дни никуда бегать было некогда - учились и в сотый раз репетировались роли новогоднего представления, а так как ожидание праздника было не менее впечатляющим чем сам праздник, то нам не хотелось проникать в тайну новогодней сказочности заранее - завтра увидим елку.
     Если для малышей праздничное представление проводилось с утра, то для нас, старшеклассников, оно начиналось начиналось после уроков. Хотя до уроков ли было нам, когда все наши мысли были уже там, у новогодней елки в клубе. Времени на переодевание у нас было не так уж и много, поэтому, мы заскочили домой, побросали портфели, быстро взяли приготовленные костюмы и помчались в клуб.
       Пока мальчишки толпились возле щедро украшенной елки, разглядывая елочные игрушки, девчонки переодевались на сцене за закрытым занавесом, помогая друг другу справиться с надеванием нежнейших, сшитых из обычной марли, «бальных» платьев.  Валька пришла в клуб последней. Она заскочила к нам на сцену тогда, когда уже вот-вот должно было начаться представление. Мы уже все переоделись, и как подобает сказочным принцессам, важно, придерживая подолы платьев руками, чтобы не дай Бог не повредить свои хрупкие творения, аккуратно спускались со сцены в зал. Теперь все внимание присутствующих в зале было обращено на нас, вышедших к елке в таких замысловатых, необычных нарядных костюмах. А уж мы постарались на славу! Наши наряды блестели и сверкали от украшений из фольги от съеденных шоколадок и шоколадных конфет и битых игрушек, приклеенных на вату обычным силикатным клеем. Сказка, да и только!
     Мы уже начали выстраиваться в хоровод, когда со сцены, приподнимая правой рукой край длинного, до пола, зеленого сарафана, мягко облегавшего маленькую стройную фигурку, по ступенькам неспешно спустилась Царевна-Лягушка.  В другой руке у нее был белый вышитый, обвязанный по краям кружевом, сказочно красивый платочек. Мой простенький сарафан было не узнать – он превратился в роскошное, сказочное, царевнино платье, расшитое разноцветными бусами, лентами, создававшими причудливые узоры, подол украшал красиво оформленный волан.  Под сарафаном была ослепительно белая полупрозрачная гипюровая блузка с широкими рукавами. Голову Царевны венчала картонная, обшитая нежно-зеленой тканью, искусно украшенная чем только можно корона, в самом центре которой красовалась большая круглая брошь с огромным зеленым камнем посередине и множеством ярко сверкающих мелких камушков вокруг, напоминающих бриллианты.
 Но главным достоянием Царевны были ее роскошные волосы. Когда они были заплетены в косу, мы и не представляли какой они длины.  А теперь волосы были распущены и струились по спине мягкими темно-русыми волнами, опускаясь почти до колен. В волосы были вплетены «дождинки» из разноцветной фольги. Спустившись со сцены, Валька-Царевна не шла, а плыла к нам – настолько артистично вошла она в этот новый для нас, ставшим настоящим открытием образ. Она шла, чуть приподняв голову, и нам показалось, что она стала как будто выше нас всех, даже выше считавшейся самой рослой девочкой в классе Зимы.
    Замерли не только мальчишки. От этой сказочной красоты замерли все, кто находился в зале!  А Валька, ни капли не смутившись, как будто она и впрям царевна, и всегда была окружена таким вниманием, спокойно подошла ко мне, взяла меня за руку и замкнула хоровод.
      Праздник набирал обороты, мы веселились, водили хороводы, танцевали. Но главной на этом празднике была Валька. Ее наперебой приглашали танцевать мальчишки, и Когда Царевна-Лягушка кружилась в танце, нам начинало казаться, что вот махнет она сейчас правым рукавом, и появится в зале озеро, махнет правым – и поплывут по озеру лебеди. Ее волосы блестели и переливались и отвести глаз от этой красоты было невозможно. Наверно большая часть нас, девчонок, в этот момент просто сгорала от зависти, а я, признаться, очень жалела, что дернуло же меня обрезать волосы, и теперь у меня коса из бабушкиной кудели!
      Первое место за костюм, разумеется, получила Валька. В качестве приза Дед Мороз    вручил ей флакон дорогущих – они стоили целых пять рублей – духов «Красная Москва». А поскольку мы уже все считали себя взрослыми, понимающими толк в духах, то посчитали, что приз был очень даже достойный, гораздо лучше, чем, например, шоколадка.
     После каникул, несмотря на такой триумф, ничего в Валькиной жизни существенно не поменялось. Разве что только теперь ей не было необходимости бояться за свою косу. Теперь уже никто в школе не смел не только дернуть ее за косу, а даже прикоснуться к ней. На школьные вечера теперь Валька приходила, благоухая ароматами «Красной Москвы», что вызывало в нас нескрываемую зависть.

 
     А потом началась подготовка к экзаменам,  выпускному вечеру. Потом сам выпускной вечер…

     И вот уже жизнь раскидала нас в разные края, и встречи с одноклассниками  стали  крайне редки. О некоторых я вообще ничего долгие годы не знала.
После того, как я закончила школу, а потом техникум, и уже вышла замуж, мои родители из деревни тоже перебрались жить в этот поселок. Я стала ежегодно приезжать в отпуск с семьей. Иногда мне приходилось встретить там кого-нибудь из одноклассников, и вот в очередной приезд я собралась в клуб. Там было что-то вроде дискотеки.  Народу собралось немало – время отпусков было, многие приезжали в родной поселок навестить родителей.

   В зале было душно. Я вышла на крыльцо, чтоб подышать воздухом. Недалеко от крыльца стояла небольшая компания, состоящая из нескольких молодых людей и небольшого роста девушки. Они курили и что-то громко обсуждали. В голосе девушки мне показалось что-то знакомое, и я заинтересованно  прислушалась. Она была невысокого роста, с короткой стрижкой. Стояла ко мне почти спиной, поэтому я пришла к выводу, что никого знакомого она не напоминает.

   Перекур у компании закончился, и они направились в сторону крыльца – видимо намеревались пойти танцевать. Я уходить не спешила.
 - Валька! Ты!!!- вдруг услышала я. – Тысячу лет мы не виделись!!!- и девушка буквально повисла на мне. И тут до меня  дошло; это же Валька, одноклассница моя. Царевна-лягушка.

   Изменилась она до неузнаваемости. Во- первых – у нее не было ее роскошной косы, а была ну очень короткая стрижка. Нет, она ее не портила, но придавала ей, при ее таком маленьком росте и хрупкости, какой-то не серьезный, по мальчишески озорной  вид.

   Во- вторых у нее был очень яркий, можно сказать броский макияж, который совсем не вязался  ни с прической, ни с одеждой. Одежда на ней тоже была необычно странной, слегка устаревшей:на ней были достаточно широко расклешенные джинсы и яркая  нейлоновая блузка.
  -Как же я рада тебя видеть! – тараторила она. – Я почти со всеми встречаюсь, а тебя давно не видела. Ну, рассказывай где ты, как живешь, чем занимаешься?
    Я начала рассказывать о себе, о  работе о семье.
 - У тебя уже двое детей? У меня пока один.
 -  А ты где живешь, где работаешь,
- А я в Иваново живу. Училище там на ткачиху закончила, на фабрике сначала работала, а теперь в ансамбле пою…
- Ты, в ансамбле? – изумленно спросила я.
- Ну да, в ансамбле.
- Так ты ж в школе не пела никогда. Мы думали, что ты и не умеешь.
- И я так думала. А в училище попробовала. Оказалось, знаешь у меня какой голос шикарный!

   И Валька запела прямо на крыльце песню из своего репертуара. Моему изумлению не было предела. Голос у нее действительно был как у профессиональной певицы. Валька рассказала, что была замужем, но что-то с мужем не сложилось, и она развелась. Теперь вот приехала, чтоб оставить сына у бабушки на лето.
   Болтали мы не долго. Вальке завтра нужно было уезжать, и она ушла домой, клятвенно заверив, что уж теперь-то мы не потеряемся.

*** Однако, следующая встреча у нас состоялась довольно не скоро.  И была она не такой приятной, как первая.

   Я, как и прежде, продолжала ездить домой в отпуск. В очередной приезд мне мама поведала грустную историю.
- Вальку-то не видела? - спросила она, когда я пришла из клуба, где смотрела фильм.
- Нет. А что, она тоже приехала?
- Так ведь она уж около года тут живет. Вон, на работу устроилась. Нянечкой в детском саду…
Дак ведь не наработает долго-то, зараза.
- А что так? Она ж в Иванове вроде была.
- Да приехала она оттуда. Да не одна, а новым мужем. И с двумя детьми. Пьют, заразы, не просыхая.
   У меня от услышанного по спине пробежал холодок.
- Как пьют? Валька пьет?
- Да она еще больше Ваньки своего пьет. Он вроде и не плохой мужик, и работает в лесу – мужики хвалят, а она и сама пьет, и его спаивает. Напьются на пару, и валяются без сознания. Дети по поселку голодные ходят. Спасибо, дед с бабкой. Дак вроде еще беременная…

  Мама рассказывала, а у меня в голове никак не укладывалось: Валька, такая тихоня, такая вроде хорошая и правильная девочка… Валька стала алкоголичкой… Как? Когда? Почему произошла эта перемена в ней? Ведь должны же быть какие-то объяснения всему происходящему. Ведь не может же человек сознательно опуститься на самое дно, превратиться в отброс общества, обрекая себя и детей на муки. Или может, все-таки?

   В следующий мой приезд у Вальки уже было трое детей. Жили они в квартире по соседству с моим дядюшкой. Встреч с бывшими одноклассниками Валька теперь всячески избегала – видно капля совести где-то в глубине души еще была. А может некогда за пьянкой было. Работать она уже не работала. Деньги, которые получал муж, тут же пропивались. Дети одевались сердобольными жителями поселка, ими же и кормились, по возможности.

      Жить с ними по соседству было невыносимо. У них каждый день загулы, крики, драки.  Однажды  моя тетушка заметила, что в доме вроде бы была относительная тишина с утра. А потом начал плакать маленький ребенок. Он плакал, не переставая уже, наверное, с час, а никаких других звуков в доме не было. Плач ребенка был почему-то глухой. Как из подполья. Тетушку это встревожило. Она  оделась и пошла к другой соседке – дом был четырехквартирный.

     Решили сначала заглянуть в окно в зал. Шторки на окне не было. Несмотря на полумрак, они сумели разглядеть на полу какие-то тряпки, которые шевелились. Догадавшись, что это может быть ребенок, сердобольные соседки бросились в квартиру. Дверь оказалась не запертой. То, что предстало перед их  глазами, повергло их в   неописуемый ужас. Кругом была непролазная грязь, жалкое подобие одежды  было разбросано везде. На кухне кругом стояли бутылки, осколки битого стекла, окурки и прочий мусор  валялись по всему полу. В углу была набросана куча грязных пеленок. Смрад стоял невыносимый.

   В зале на полу валялась грязная фуфайка. Из-под нее и доносился детский плач. Женщины обе инстинктивно бросились к фуфайке. Под ней лежал семимесячный малыш, завернутый в пеленки и туго крест-накрест перевязанный каким-то поясами. Это видимо для того, чтоб не смог сам распеленаться. Фуфайка была просто кинута на него так, что он полностью оказался закрыт. Чудом оказалось то, что ребенок не задохнулся.

    Тетушка забрала ребенка к себе домой, а соседка побежала в медпункт и к участковому. Ребенок был очень голоден, и к тому же в грязных пеленках. Тетушка бросилась кормить его, распеленала его, нагрела воды, принесла тазик достала хранившиеся от своих детей детские одежки и переодела.

     Старшие дети были у бабушки.   Маленького сразу увезли в райцентр в больницу на обследование. О том, что ребенка у нее забрали, Валька узнала только на третьи сутки, когда приволоклась после очередной попойки домой.

 Потом был суд о лишении ее родительских прав и старших детей тоже отправили в детский дом.  Времени свободного у Вальки стало еще больше, забот не стало совсем, и она все глубже и глубже погружалась в то болото, которое для лягушки стало привычной средой обитания.

     Видимо, не посчастливилось ей встретить  принца со стрелой.
   
 
 7.12.2017