Поэма о Поэте

                незабвенному другу Герману Новикову
                посвящается

Был друг незаменимый у меня,
души моей, смурной, надёжный парус,
чему, живу, и снова удивляюсь,
теплу его душевного огня.
Мы познакомились по срочной службе,
и, как-то враз, характером сошлись.
Колючий север, общие в том нужды,
он – питерский был «бард», я – из Москвы.
Стихи сближали нас и наши души,
он все стихи других – подряд читал.
Мои стихи он со вниманьем слушал –
я лучшего читателя не знал.

Сменялись ночи северные солнцем,
потом незаходящим целый день,
и тягот службы легче была тень,
когда тебе друг просто улыбнётся.
Всегда он живо интересовался
успехами моими, как дела,
делясь со мною, как бы жизнь ни шла,
и радостью, и грустью дня и часа.
Его советы, толк и разуменье
мне были, как открытия мои,
в его стихах я черпал вдохновенье,
надежды в ожидании любви.
Шли годы службы. Жизнь нас врозь бросала.
Его в другую часть перевели.
И нам ещё дороже дружба стала,
друг с другом сообщались, как могли.

Но жизнь свои даёт нам наставленья.
И разминула нас при том судьба.
Я отслужился. Жил в Москве тогда,
и Герман в Питер возвратился, верно.
Я адреса его совсем не знал,
и моего не знал он. Сделать что же…
Но редкостный его «инициал» -
ведь Герман же и Несторович тоже…
И через месяц мне пришёл ответ
из Ленгорсправки – Герман отыскался!..
И, тут же, я ему пишу привет,
и Герман сразу – тут же отозвался.
И переписка долгая была,
все его письма мною берегутся,
где в них – его души колокола
во  мне его стихами отзовутся.
И Герман приезжал ко мне в Москву,
я ещё тогда жил в общежитье,
мне всё хотелось показать  ему –
всё для него в Москве было событьем.
И я его ещё таким не знал,
в нём пробудились и восторг, и воля,
и Робертино голос, моря вал,
хотя уже со мною в чём-то спорил.
А после были встречи на Неве,
прогулки по ночному Ленинграду,
и разговоры длинные, во мне
и до сих пор сиянье тех… двух радуг.
Уж трое у него детишек было,
женился он по сердцу, по любви,
детишек он, я чувствовал, любил,
но не хватало, всё же, денег, видно.
В те, девяностые, и всем-то трудно было,
как видимо, и он выход искал,
и кто, как мог, тогда и выживал,
а жизнь вперёд шла, и неотвратимо.

И снова переписки долгий взлёт.
Он на полгода шёл в загранпоходы,
на рыболовном траулере ходит –
мне поздравленья в телеграммах шлёт.
Он слал мне бирюзовость тёплых вод,
запах и вкус тропического моря,
как там закат пылают и восход,
и я завидовал ему – познать такое!..
Со мною всем делился, милый Герман,
с чем предстояло встретиться ему…
И я желал ему больших свершений,
больше своих, не знаю почему.
Но письма уже реже приходили,
порой, на письма он не отвечал,
и извинялся, мол, причины были,
и не суди, мол, грешного с плеча.
Весь быт в семье его поизносился.
Безденежье. Скандал к скандалу шёл...
Он потому в походы и просился -
за плаванье платили хорошо.
Скучал, как видно, как-то о свободе
в условиях тех замкнутых труда,
где - трюм и рыба, койка... и выходит,
что выпивка - разрядка в том всегда.
Вина, видать, поэтому хватало.
Но всё имеет в чём-то свой предел,
и знал ли он  свой "градус", между тем,
кому в том много, а кому-то мало.
Но кто в себе считать его хотел...
Мы долго с ним не виделись. И снова,
в то лето я наведался к нему.
Но Герман был другой. Его основы,
как поменялись в чём-то, не пойму.
Он был неразговорчив, хмур и странен,
уже и, как попало, был одет,
в семье всё было связано с деньгами,
которых не хватало много лет.
Уже был болен он, и часто кашлял,
с лица его сошёл здоровья цвет,
и о себе твердил, как о пропащем,
что у него и будущего нет.
К тому же, он ещё с походов пил,
с женою ссорился, прибаливал частенько,
и даже, что случалось, её бил,
но, как всегда,  отходчив был при этом.
Уже никак, он не хотел лечиться.
Всё дорого!.. Я думал, всё пройдёт,
ведь время лечит, может так случиться,
что и болезни замедляют ход.
И, что стихи уже давно не пишет,
мол, жизнь такая, и не до стихов.
Жена давно уже его не слышит.
Как мог, я успокаивал его.
Со мною как-то даже не простился,
и обо мне не спрашивал меня,
как мог на это обижаться я,
когда бы сам так мог бы очутиться.

И я уехал, и таил надежду,
ещё не раз с ним встретиться потом.
Но… как бывает часто, мы – невежды,
скончался Герман через год при том.
А перед этим я ему звонил.
Он лишь молчал, и не давал ответов,
на все вопросы отрешённым был,
и было для меня тревожно это.
И горько было знать мне на погосте,
с его дочуркой Аннушкой стоять,
что был сожжён он, в капсуле, так просто,
землёй прикрытый, без креста… лежать.
И даже и таблички там ни было,
мол, не успели… молвила она.
И так мне стало за него обидно,
я дал ей денег – надпись сделать там.
Хоть неизвестным был, не знаменит,
и ни одной не выпустил он книги,
но память всех, кто знал его, хранит –
души его заветные «музыки».
Он настоящим был, большим поэтом,
и только жизнь свершила за него,
всё, что хотел он нам сказать при этом,
что продолжает жизни торжество.
Уж сколько лет прошло, зим протрубило,
а я всё думаю, чем мог ему помочь…
что голосом звенело Робертино,
и что  во мне звучит и день, и ночь…
И что его убило, кто ответит,
ведь он ещё совсем не старым был –
жизни раздор, наследственности пыл,
кто нынче облечён вопросом этим…
Дай, Господи,за прегрешенья эти,
чтобы и Ты его не позабыл.

Сам я стихи свои писать не бросил,
и до сих пор, как он писал, пишу.
Издал книгу стихов, хотя и в осень,
и за него я лепту ту вношу…
Что от него в меня переместилось,
и что неувядаемо живёт.
Спасибо тебе, Господи,
за милость,
что нам друг к другу –
от Тебя идёт!..