Пятый маршрут глеба давидовича

               Глеб Давидович тяжело шел по противоположной стороне своего дома. Его левая нога уже давно его не слушалась и отставала ровно на секунду от правой. Мнилось ему молодость и от этого словно щелчком его правая, порывисто взлетала и неуклюже бряцала по мостовой.  На нём сидело как влитое чесучовое пальто, шарф плотно прикрывал горло и сам он весь был сегодня так особенно собран, что правая - опережала левую. Палку он в такие дни не носил - не желал ни в какую к себе жалости. Хоть дорога была не проста, он всегда нацеливался на - туда, об обратно он уже не думал.               
          Маленькими ножками он с утра семенил по квартире и его тень так тихо растворялась в свете одинокой лампе, что можно было подумать, что и сам-то Глеб Давидович уже не жилец. Полу-кофе с полу-бутербродом, это всё что он мог себе позволить, дорога была далека и совсем не было желания вылезать на какой-нибудь остановке и сиротливо жаться в углу темного двора, ковыряясь в ширинке, справлять малую нужду - не интеллигентно.
         Стоя перед зеркалом он с сожалением смотрел на себя. Его жизнь прокатилась в успешном созерцании, но созидать он научился тогда, когда все фантазии и элегии закончились банальной старостью, и только-что и оставалось, что смотреть в окно на голубей, да завидовать старухам на лавочке. А ведь еще недавно, он жил другой жизнью. Вечерами, когда жена приводила из садика долговязую и нескладную Муру, так ласково она называла их дочь, он с трепетом слушал её детскую болтовню, а за ужином разламывая котлету засовывал ей в рот, заставляя запивать сладким компотом, от чего у той жмурились от досады глаза и выпирали щёки. В выходные они вместе бродили по парку и он так долго не давал Муре мороженое - всё ждал, когда оно подтает, да так долго , что она тихо взвизгивая, скача на одной ножке напоминала ему маленького щеночка.  Позже она завела одну-другую собаку и как-то незаметно превратилась в Марию Глебовну, и для себя, и для окружающих. Глеба Давидовича тревожили эти перемены, но жена его не позволяла разрушать общественного мнения  их социального статуса, и в этой связи он стал обоих игнорировать. Между отцом и дочерью сложились весьма холодные отношения. Она - сутулый теоретик, он - поджарый романтик. Её интересы настолько обескураживали, и мать, и отца, что со временем они перестали ею интересоваться.  Тихо развелись и разменяли свою хорошую квартиру на две. В меньшую поместили Глеба Давидовича, там так его и оставив. А дочь его, совсем не похожая, ни на него, ни на мать, тихо и нудно старея, бесперспективно заботилась о своих собаках. Находясь в её доме он чувствовал себя таким же питомцем, и  нечистые тарелки  вызывали в Глебе Давыдовиче ощущение ненужного родства с животными. По вечерам Мура,  засыпая, отчётливо лаяла и тем самым вводила в замешательство соседей. Матушка давно уже отошла, так и не дождавшись, ни замужества дочери, ни её детей.
        Он жил в комнате упирающейся окнами в голую стену, на которой была нарисована женщина с серпом, похожим на косу. Потому-то утром ему совсем не хотелось глядеть на улицу и он тихо зашторив занавески, готовил у себе кофе на плитке. Обычай позволял одно кофе и печеньку, да, более и не хотелось.  Летом его  облегал светлый чесучовый, немного не модный костюм, а зимой он нахлобучивал на себя старенький фетровый берет, запахивал стёганную куртку и брёл по одному из нескольких маршрутов, наблюдать за жизнью.
        Маршрутов было четыре. Один - до ближайшего магазина за хлебом с заходом на бульвар.  Другой -  прогулка по тому же бульвару с заходом в магазин за более глобальным провиантом.   Третий - поездка до парка - 30 копеек, мороженное - 40 коп, прогулка по мягким парковым дорожкам и пешочком до дома. На эту прогулку он  брал с собой помошиницу-палку. Её вид отпугивал бегущую на встречу ребятню, уж больно она походила на сказочную клюку отрицательного героя. Вытертые её бока обнажали что-то мясное и одутловатое, а в завершении на конце был врезан большой подшипник, который при ударе о землю бренчал своими шариками ржавело-выматывающим звуком. Но всё же это очень помогало при движении, и Глеба Давидович не смущался. А вот четвертый путь отличался от предыдущих маршрутов и вел он в детскую музыкальную студию.
        Глеб Давидович еще раз осмотрел себя в зеркало, засунул кусок булки в карман, с сожалением посмотрел на конфеты, что редко водились в его старенькой вазе, цепанул две-три и громко захлопнув дверь стал аккуратно спускаться по лестнице. На улице старушки вежливо закивали и сделали вид , что он им не интересен. Пройдя по-двору он с удивлением заметил, что голуби, только что ворковавшие у подъезда с шумом рванули в арку дома, он обернулся и увидал, как дети из соседнего подъезда бросают камни и громко кричат. Остановившись он было потянулся рукою с единственной цель остановить эту бушующую компанию, но в этот момент маленький камушек попал ему прямо в лоб. Он как слепой, странно и нелепо,замешкавшись провел поднятой рукой по своему лицу, но тут же отдернув её, резко развернувшись, почти по-военному, защелкал своей правой ногой и быстро скрылся в тени арки.
        Запах дневного трамвая и его серый шепот осадил Глеба Давидовича, но он ещё долго вздрагивая от каждой остановки, нервно доехал до своей. Свернув в переулок он тяжеловато пошел в гору. В голове его неслись обгоняя друг друга мысли, сначала плохие, ну, а потом уж и хорошие. Он улыбался глядя на прохожих так чисто, что те, побаиваясь, обходили стороной эту радость.
       В детской студии всегда был шум вне зависимости, идет урок или нет. По раздевалке бегали дети, мамы кормили их обедом из термосов, дедушки покорно держали ноты или инструменты.  Реже захаживали папы. Они степенно с пониманием смотрели друг на друга, или же с высока и с сожалением на остальных.
       В дальнем тёмном углу спокойно стоял аквариум с такими маленькими рыбками, что пожалуй дети их наверное и не замечали. Но Глеб Давидович не чаял души в этом куске стекла, вернее в его обитателях. Чинно раздевшись в раздевалке, он подходил к рыбкам и достав из кармана булочку, крошил её узловатыми пальцами. Затем занимал крайнее кресло, что б не дуло, и ловко нацепив очки на тонкий нос открывал газету или журнал, что часто лежали на столике. Побродив глазами по строчкам, он медленно,как бы сквозь газету начинал жить полной жизнью. Детвора перемещалась перед ним живым потоком, излучая свет , молодость и безрассудность, а он не смел даже дернуться и только запотевшие очки скрывали набежавшую слезу.
       Когда-то давно соседка попросила его зайти сюда за его дочкой. Конечно он согласился, но  боясь, перенервничал, пришел заранее, да и урок ещё задержали. В нём бушевало сто океанов страха и ненависти, его раздражало всё : и то, что он сидит зажатый людьми, и то, что дети бегают, и то, что он не помнит уже девочку в лицо. Но тут увидев аквариум -заинтересовавшись, поднялся, подошел и стал выискивать рыбок. Нашел, усмехнулся их мелочности, достал крошки из кармана, посыпал и успокоился. Сел опять на своё место и стал внимательно оглядывать людей. И вдруг он почувствовал, как его заливает детство густой разноцветной краской. Он за молодел, посвежел, черты его лица расправились и дети, что только-что его раздражали, вдруг стали самыми лучшими детьми в мире - близкими и своими.
       Вернувшись домой, он позвонил дочери и предложил ей гулять с её собаками. Та согласившись, так ничего не поняв, выделила отцу ключ. И с этих пор появился пятый маршрут Глеба Давидовича. Жили они рядом, утром можно было прогуляться по парку со стаей зверюг, разгоняя голубей, а за тем на обратном пути попить горячего, а иной раз и отобедать у Муси, так он стал её по-отцовски величать, чему она не противилась.
     Теперь он ходит к своей дочери - отцом, а к детям - почтенным дедушкой. Никто не спрашивает его ни о чём, уже все привыкли к старику, что кормит рыбок в углу , читает журнал и всё время кого-то ждёт.