Внучка Рагайны

Вот она проснулась и потягивается на печи, свесив ноги, сорочка её задралась, и две ноги как два жердя болтаются, а она мотает головой, - вытряхивает сны. Два карих глаза зажмурены, однако как она их продерет весь дом озарит теплое огниво, расплывется по углам и сусекам, и она начнет верховодить. Припоминать разные нелепости, которыми её в достатке потчует Рагайна.
- Брат! Ты жестокий, и Рагайна наказала тебя воспитывать! - любит заявлять она.
Рагайна это наша бабка, и старая карга, ну, конечно, не карга, и все же карга.
- И что еще тебе нашептывает старая карга?
- Ничего, и она показывает мне язык, - кружка молока уже налита, кусок хлеба и каша на столе, однако она не спешит завтракать.
- Брат! Пойдем на луг к Смородине(это река), ловить лягушек и играть в принцесс?
Я морщусь, мне не по душе эти детские игры её и однако, от неё не отвяжешься, и собственно ребенок поручен мне самой Рагайной.
- Хорошо, сперва съешь завтрак и заправь пастель.
Она соскакивает с печи и шлепает голыми ступнями по деревянному полу, бросается мне на шею и целует в щёку.
- Ты колючий, брат как ёж!
Этот утренний запах заспанного ребенка, смесь детского пота, мёда и хлеба; она уже треплет мне волосы и хватается за уши, начинает теребить уши, с детства она любила теребить уши, порой так и засыпала с ухом в детских пальцах. Подхватываю её тельце за спину, приподнимаю и присаживаю на колено.
- Что тебе снилось, внучка Рагайны?
- Плохие сны, морщит она нос и махает рукой, плохие сны как тараканы и крысы!
- Ладно, не нужно их вспоминать, смотри, я весь сегодня в твоем распоряжении и мы будем играть, как ты любишь!!!
- О, да, - и она жмурит глаза и хмурит брови, уже что-то прикидывая в своей растрепанной маковке, и мне становится несколько не по себе, усаживаю её за стол. Ест она небрежно, запихивает куски хлеба в рот и не прожевав запивает молоком, кашу обычно лишь пробует и относит кошке во двор. Однако сегодня она очень аккуратно ест, не спеша и размеренно, съедает все до крошки, пьет молоко и очень серьёзно смотрит на меня, удивлен такой переменой, просто наблюдаю это преображение. Через час мы выдвигаемся на прогулку.
Больше всего ей нравится носиться по лугу как угорелой, платьице развевается на ветру как воздушный волан, она выставляет руки в стороны, о которые бьются полевые цветы, она гоняет ветер, она все время мне твердит, что поймает ветер, на это лишь улыбаюсь с долей печали и сожаления, её это обижает порой до слёз. Она говорит, что я жестокий, и бессердечный, но быстро успокаивается. Набегавшись она прибегает ко мне, кисти и пальцы её в цветочной пыльце, она накладывает руки мне на лицо и вымарывает мне его цветочной пыльцой, и вот этот боевой полевой раскрас её безумно веселит.
- Ха-ха-ха, ха-ха-ха! Брат! Я принесла тебе радугу! Радугу, и она у тебя на лице теперь, ты словно пион, словно гордый пион! Я хочу, чтобы ты был цветочной принцессой! - не унимается она теперь.
- Да, какая из меня принцесса? Сестра, посмотри на меня, на мне ни платья, ни короны, ни манер.
- Ничего, я сделаю из тебя принцессу! Садись на коленки и подогни под себя ноги! Я буду твоей служанкой или фрейлиной! - недоуменно, я покоряюсь ребёнку, -сейчас я принесу твою корону, - и она убегает, а возвращается с огромной горстью репейника.
И вот она вплетает репейник в мои густые волосы наподобие короны, ответственно и тщательно, весь репейник уходит на корону; её это очень веселит и забавляет, ей нравится мое недоумение, и она воодушевляется им с каким-то потаенным восторгом. Я чувствую что-то инородное в моей голове прибранное и ухоленное, словно артефакт и гимн траве. Радости ребенка нет предела.
- Теперь я принесу тебе цветов и завтрак! Ты же цветочная принцесса!
- Хорошо, - спокойно подвожу я.
Она словно молодая козочка скачет по лугу, что-то бурча под нос себе и набирая охапку цветов, а затем сломя голову несется ко мне.
- Вот, - раскладывает цветы подле меня, на плечи и руки, и достает из детской сумочки прямоугольный кусок сухого дёрна.
- Вот, ешь, это шоколадный пирог для тебя, который приготовили добрые лесные эльфы! - я морщусь, лицо мое искривлено недоумением.
- Ешь, не бойся, её будто поражает мое недоверие! - и она отламывает кусочек небольшой, запихивает его в рот и начинает жевать, - ммм, вкууусно, - говорит она и улыбается уже с нотой детского разочарования. Я тоже начинаю жевать дёрн, горечь и жесткие корни, с глиной и песком, но вполне терпимо.
- Правда вкусно ведь? Это не какая-нибудь противная овсянка!
Молчу и жую словно корова, корни размягчились и какими-то прелыми горькими и сладостными ароматами проникают в моё небо и язык, и нос. Вкус довольно насыщенный и своеобразный, ребенок с широко открытыми глазами смотрит на меня.
- Брат, это же лакомство, понимаешь, а у тебя лицо как калоша, тебе не нравится?
- Я проглатываю дёрн со слезами на глазах, что ты, что ты, это очень вкусно!
Она уже обиделась, и отвернулась в сторону.
- Я знаю, о чем ты думаешь, - грустно бурчит она.
Я пожимаю плечами.
- Ты думаешь о Карине и её сиськах!
Эти слова словно молния пронизывают мой мозг, еще не усвоивший до конца все ингредиенты сухого дерна. Поднимаю глаза в небо и начинаю припоминать Карину и её сиськи. И правда, только представил её выпуклые карие глаза, волчье заостренное лицо, следом возникли её затянутые упругие сиськи, они неотделимы от её образа южной красотки цыганских кровей, словно из тугоплавкой стали, - невозможно долго смотреть на неё опосредованно них, будто и Нил и Ганг стекаются к этим стальным сиськам и текут ниже, где вся фигура являет собой покрывало супруги Анубиса, о которую оборотни точат свои стальные когти по ночам.
- Вот! Видишь, я права! - внучка Рагайны теперь повернулась в пол оборота и согнула зловеще указательный палец, точь-в-точь как это делает старая Рагайна, будто это прогнутая вселенная коромыслом в её суставах, и презрительно улыбаясь смотрит на мой восторженный лик. Это меня уже начинает злить, и я сплевываю остатки дерна в траву.
- Так! Хватит игр на сегодня!
- Брат, брат! Ну, что с того, мне тоже нравятся сиськи Карины, правда! - капризничает она.
- Да? Спасибо, - я стряхиваю цветы с плечей и коленей.
Она подходит ко мне, обнимает за шею и удерживает мою голову:
- Брат, мне снятся страшные сны, а ты такой ещё глупый, - она умоляюще смотрит в мои глаза.
- Да, что с тобой, ребёнок? - целую её руки, целую её щеки, а она будто решила расплакаться, - я люблю тебя, люблю тебя, внучка Рагайны, ЛЮБЛЮ тебя! Прижимаю её в каком-то нежном неистовом порыве, чувствую биение её сердца, теплые подмышки, неуклюжий детский нос.
- Ты колючий! Ты колючий, как каштан! - говорит она теперь и озорно улыбается.
- Давай ты будешь собакой, брат, я хочу, чтобы ты теперь стал добрым псом и покатал меня по полю, ммм? - восклицает ребенок.
- Ну, какая из меня собака, я же принцесса, смотри у меня и корона, разве собаки носят короны, где ты видела такое? - озабоченно отбиваюсь от неё.
- И правда, ничего, мы все исправим, придется тебе потерпеть, Рагайна наказала тебя воспитывать и держать в ежовых рукавицах!
Она обходит меня и медленно, словно ползучий гад вплетает свои пальцы в мои волосы, начинает выдирать колючки репейника вместе с частью волос. Мои глаза теперь вываливаются из орбит, рот перекорежен в гримасу, и стиснув зубы и едва не взревев от этой тягучей боли...
- СестРААаааааааааа!!!
- Терпи, вот видишь, Рагайна была права, совсем ты хлипенький у меня!
И пытка продолжается, теперь глаза мои закатились к Солнцу, багровые темные круги заслоняют собой пространство, свет и небо, слезы ручьями текут по лицу и подбородку, а ребенок совершенно спокойно выдирает адский репейник и бросает себе под ноги.
- Вот видишь, вовсе и не страшно, - приговаривает уверенно она.
- Ну, теперь ты  вполне можешь быть моим псом, - наклоняется сзади к моему уху нежно целует, - ну, покатай же меня, смотри, как прекрасно вокруг! Недоверчиво я косюсь на неё через плечо, ребенок совершенно безобиден с чувством выполненного долга стоит и ждёт своего верного пса и верховой прогулки. Становлюсь на четвереньки, и она не ожидая приглашения ловко вскарабкивается мне на спину, руками впиваясь в ворот рубашки. Мы гуляем по полю, цветы и трава хлестают меня по лицу, я чихаю и уворачиваюсь от насекомых, норовящих забраться в рот, глаза и уши, а радости ребёнка опять нет предела, она видит птиц, машет им рукой и поет задорные песни, на никому неведомых языках.
- Каштан! Каштан, ты теперь Каштан, - орёт на меня она.
- Каштан быстрей! Быстрей! - штаны на коленях теперь моих совершенно земляные, руки также перепачканы и испещрены словно сито.
- Смотри! Смотри, Каштан, палка! Возьми её в зубы и неси, она нам пригодится, чтобы глушить лягушек на реке!
Уже вполне очумев от всех этих страданий и переживаний, с едва заложенными ушами от её криков, наклоняюсь к палке, по коряге ползают муравьи, и наверное, миллионы микробов, однако изловчившись хватаю её плотно зубами и мы продолжаем путь к реке. И вот, о боже, долгожданный куцый берег, глина и песок, изредка пучки травы, она спрыгивает с меня и бежит стремглав к воде, а я валюсь в изнеможении на спину, фиолетовые пятна выстраиваются в причудливые чаши перед глазами, и жадно глотаю воздух.
- Ты устал, ты устал, брат! - она вымачивает подол в реке, набирает пригоршню воды и устремляется ко мне.
- Пей, пей, пей! - подносит ручонками воду к моему рту, а затем отирает мне лоб и лицо, губы, глаза подолом платья.
- Спасибо, внучка Рагайны, - я улыбаюсь, забота ребенка меня трогает.

Внучка Рагайны, Мирабель, дочь Терезы родной дочери старухи; меня же Рагайна подобрала в овраге, мать оставила меня, в надежде, что Волки растерзают ребенка, однако волки не тронули меня, а выставили дозор от собак. Рагайна возвращалась под вечер долом домой с полевых работ и, заслышав плач, разыскала и подобрала меня.

(стилизация Дзюнъитиро Танидзаки)

посвящается N.