Влага

Что значит писать любимой девушке, с которой Вы никогда не встречались, смутно догадываетесь о её местонахождении, настроении, смутно представляете сам этот позыв и агонию писать вопреки всем тем обстоятельствам, которые вдруг сгрудились над Вами и Вашими чувствами, не переносным заплечным мешком, будто кому-то в голову взбрело спрятать в нем шило Вашей нераспознанной любви и чаяний. Вам хочется быть избитым этим миром, хочется валяться в грязи и в пыли, лишь бы просветлели Ваши чувства и память, лишь бы узреть себя именно её глазами, её руками, её голосом; Вас будто теперь совсем не тревожит и глубоко обижает её невнимание, её бурная экзальтированная оборона и скрытничество, хотя Вы не ищете её, но оберегаете как древний артефакт, как сокровищницу Вашей памяти, хотя и не переносите себя таким, хотите казаться совершенно иным, надуманным и витиеватым, безрассудным, и Вы готовы задушить Генриха за его скверную стихотворную глупость, за его пинки и выходки Вам хочется непременно его душать и смотреть в выпуклые глазные яблоки, что со стороны может показаться, что Вы его любите и лишь из непомерной ревности к себе самому хотите перекрыть ему кислород, Вам хочется душить теперь каждого, кто приблизиться к ней метафизическими сильными и несгибаемыми руками; лишь бы цветок сей дивный ни на минуту не выпустил этой сакральной ниточки, связывающей Вас со всем миром вещей и иллюзий, миром алчности и поживы; миром мрака и света, Вам безразличен факт вовлеченности в него опосредованно неё, ибо теперь весь мир превратился лишь в шепоток тайной страсти, которая на виду без прикрытия и защиты; и Вам единственное, что остается сооружать какие-то химеры и громады слов и впечатлений от прочувствованного когда-то, что опять же её трогает лишь отчасти тем легким бризом тождественного ей самой обольщения; а Вы будто дышите ей эти слова, Вы выдыхаете свою страстную подноготную, не сомневаясь, что она обязательно воспримет этот кич, потому как кругом пустыня. Кругом пустыня и нет и родника, нет ни озера, ни речушки, кругом пустыня, или отвесные скалы, немые и холодные, колючие и безнадежные. И вот этот уголек надежды совсем крохотный, вооружившись пером и азбукой решился пробить брешь в этом океане безмолвия вопреки всем законам физики, астрономии, математики. И вы жадно доверяетесь лишь этому потоку, омывающему Вас с ног до головы, этому блаженству говорить ей о своем чувстве, говорить безропотно и вкрадчиво; потому как слова всего лишь запись в портативном браузере, всего лишь регистрационный параграф того, что все производят каждодневно, не задумываясь о сути и содержании, однако Вам это чуждо. Вам чуждо сомнение, чуждо недоразумение быть не услышанным, потому что Вы знаете, она обязательно прочтёт, она ждёт этого письма, она носит его в памяти, и оно прорастет новым сакральным смыслом, новым побегом из этого мира вещей и людей, их посторонних чувств и морали, потому как теперь Вы заново воссоздаете мораль на двоих вопреки всему свету, всему миру. Злорадному Генриху, обидчивому и циничному, готовому запускать в Вас катышки глины и песка, словно навязчивый тошнотворный жук, лишь бы спасти какие-то крохи своих иллюзий, относительно Вашего к нему участия; грезящим о свободе, и не помышляющем будто о славе, и сколь мало Вас это теперь занимает; потому как Вы всецело отданы молодой прекрасной девушке, о которой не можете и подумать без тени сладостной истомы, без рафинада тайной тоски и коктейля бурной страсти, Вам кажется, что теперь весь мир разделит это чувство, хотя Вы его не хотите отдать никому, Вы уверены, что Вас не поймут, уверены только в том, что именно ей одной понять Вас предстоит; всю боль и разочарование мнимых побед и заслуг перед кем бы то ни было, всю непроходимую боль разочарования в себе и друзьях, Вы знаете даже Вашим мнимым врагам теперь будет дышаться легче у Вас под боком; и хотя будете переживать за неё и цепляться за моменты чистой радости и отдохновения от этой мирской суеты; Вы никому не желаете её отдавать, никому на свете не желаете её поверять, Вы готовы глотать глину и грязь окружающих, только бы не засорить её внимания, Вы готовы носить Генриха на руках, только бы он успокоился и больше не шалил, только бы перестал злиться на Вас и весь мир, только бы махнул рукой на это все и отпустил всё. Вы печетесь лишь о той мимолетной её радости, которая также хрупка как голубые головки васильков или ромашек на лугу; Вы готовы поверять птицам и ветру смешные пассы и трели звучных восклицаний, дуть сквозь длани мириады сонм и сновидений, Вам теперь безразлично общество, каста, Вам все безразлично теперь, кроме её дум, её грёз, её чаяний. Вам уже не пересилить кого бы то ни было, потому как тратить на это силы Вы не сможете, не сможете ненавидеть, не сможете презирать и не сможете помнить, Вы не сможете помнить ничего и никого, поскольку погрузившись в эту трясину дум о ней даже забудете о том, какой век, какой рок и какой год; и по сути какая теперь разница в этом всем, если ей одной решать Вашу судьбу, пусть безнадёжно растраченную, пусть безнадежно потерянную, Вы знаете одно - она любит читать, Вам пока достаточно этого неоспоримого фактика и Вы окрылены только этой способностью писать ей, возможно запинаясь на каждом слове или вовсе глотая целые фразы целиком как куски сочной говядины или ромштекса, и все же Вы совершенно не голодны; Вы сыты письмом ей, это удивительно но письмо придает Вам какой-то ореол недосягаемости и искусственной спаянности с её сердцем и душой, будто она так ждала, носила в закромах бездонной сокровищницы, носила с собой повсюду как любимого плюшевого зверя; и вот вдруг проснувшись обнаружила, что зверь заговорил с ней, он теперь вполне живой и чуткий, и вполне не предсказуемый. И её девичьей радости нет предела этому открытию, она слушает и считывает слова будто горсть земляники в кулек руки и опрокидывает в молодой прекрасными зубами рот, жуёт этот сок надежд и претворения и глотает витаминный коктейль Ваших застенчивостей, ретуширующих жизнь за окном. Она не обнаруживает теперь никакой пестроты, надуманности или бахвальства, она просто доверяет своим глазам и читает, и в этом тайном удовольствии проплывают айсберги её зимних настроений и дум, арктические льды и пустыни обыденности. И вы лишь отдаетесь её порывам, еще вполне не научившись постигать её настроений, её тягучих и вальяжных раздумий, Вы вполне не осознаете всего этого, будто лишь блуждающий блик Луны или Солнца, будто лишь отсвет каких-то зримых пятен на горизонте, испещренном облаками. Вы ей предлагаете лишь свое мнимое время, видение этого времени, Вы лишь надеетесь, что её чаяния каким-то непостижимым образом совпадут с Вашим понятием о времени, и Вы совершенно не уверены, что ей, нравится Марсель Пруст, или Франц Кафка.. или Майринк, совершенно не уверены и не обозначены на этом плане, хотя увлечены рассказать ей обо всем, что Вам известно, с той лишь разницей, что рассказывать будет наугад ваше сердце, Ваш больной мозг, ваши нервы и периферическая нервная система. И каким же образом Вы вознамерились писать незнакомой девушке, которая лишь краем уха услышала несколько пророненных Ваших стихов? Вы пишите стихи? Это курьезное занятие спалило Ваш дом, Вашу жизнь, Ваши планы, Вашу уверенность, Ваши пристрастия, теперь вот еще целая орава сомнительных друзей, норовящих Вас покусать и исхитриться Вас переварить в пунш своих тщеславных позывов, готовых терзать Ваше молодое сердце без того мимолетное и прекрасное, божеское сердце, отверзтое для неё одной и для всех, будто говорящее - не нужно, не нужно Вам меня обижать, не нужно Вам меня губить, ибо мне нечего таить и таиться, ибо я как на ладони перед Вами и ничего не хочу, кроме любви, ничего не понимаю об этом скверном мире, ничего не помышляю об этих посторонних людях, и оно порывается закрыться теперь и не может оставить её одну здесь, среди хаоса и мрака, среди алчности и тщеславия, среди злости и зависти; оно безоружно теперь своей любовью, оно теперь совершенно ребячливо и капризно, оно сама нежность теперь, которую все искали и теряли сквозь пальцы, оно утекало и никто его не задержал, кроме неё одной!
(стилизация Марсель Пруст)