Наш стих поставлен на голову с ног

— Апрель.
Бутылка мартовского пива.
Конец работы и тоске конец.
Трель телефона.
В голове — красиво.
Птенцу — гнездец!
И я его подлец.

— Сонета нет.
Дорога не закрыта,
Но истекает с lov’ом цель визита.
До времени защелкнул соловей
Последний прут в гнезде витиеватом,
Но будет где-то кто-то и когда-то
С уловом свежих слов, словес, словей.

— Сон это? Нет!
Мне до рогов дорога!
Куда идти, когда планета — шар?
Судьба моя до торга — недотрога.
Пожар. По жор. По жир. Сплошной кошмар.

— Прощай; будь проще — за мое здоровье!
И обо мне не помни ни на грош.
Ты не из тех — птенцам не пропоешь,
Но ты из лир — висящий в изголовье,
На голубого шарика похож.

— Куда уж проще? — хуже воровства.
Я Лир. Ну, иногда был Розенкранцем.
Но никогда — убогим и засранцем!
Права: дрова. дворы. "Трава". Молва.
Наутро в кукиш ссохлась голова.
А дочь спешит в вертеп с китайским ранцем.

— Звонит ручной вомбат, и нерв звенит,
Как колозвончик (на чужом наречье)
Чело и челюсть — все в нем человечье,
Но нрав суров, обидами обит —
В том знак быльем заросшего увечья.

— Кому-то с сохранением мс2
Не повезло. Мы тоже отвечали
Его звонкам. С улыбкой на лице.
С безоблачным отсутствием печали.
С бессмысленным принятьем новых цен.
Наш стих поставлен на голову с ног.
Ему не внемлет сумчатый сурок.

— Сочится сумерк ожиданием дождя
Ему жемчужное потребно покрывало,
Чтоб утаить печали в складках, уходя
Оттуда, где его и вовсе не бывало.
Я шарф найду в ряду торговых точек
Под цвет нерадужных мышиных оболочек.
 
— Мужчинным оболочкам нет числа.
Их перебрать — твоей не хватит жизни.
Какую чушь сегодня ты несла
В своих стихах! Скажу без укоризны,
Что я и сам в подобном деле слаб.
Смешно гордиться имиджем осла.

— Ты! Вызов мой не бойся утереть
Одной из оболочек повседневных.
В тебя бы — залпом обвинений гневных,
Но без тебя — отчаянье и смерть.
И, продираясь через этот бред,
На Ленинградском я беру билет.