From Sverdlovsk with love. Памяти Бориса Рыжего

Борис Рыжий повесился утром 7 мая 2001г. на спортивном поясе от кимоно, прикреплённом к балконной двери. В предсмертной записке было сказано: "Я всех очень любил без дураков".
После его смерти говорили о многом: о разладе в семье, о пьянстве, о депрессии... Гораздо красноречивее звучат слова стихотворений, написанных в предсмертный год:

Ничего не надо, даже счастья
быть любимым, не
надо даже тёплого участья,
яблони в окне.
Ни печали женской, ни печали,
горечи, стыда.
Рожей - в грязь, и чтоб не поднимали
больше никогда.

Не вели бухого до кровати.
Вот моя строка:
"Без меня отчаливайте, хватит -
небо, облака!"
Жалуйтесь, читайте и жалейте,
греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.
Только без меня.

Ничего действительно не надо,
что ни назови:
ни чужого яблоневого сада,
ни чужой любви,
что тебя поддерживает нежно,
уронить боясь.
Лучше страшно, лучше безнадежно,
лучше рылом в грязь.

или:

Из школьного зала -
в осенний прозрачный покой.
О, если б ты знала,
как мне одиноко с тобой…

Как мне одиноко,
и как это лучше сказать:
с какого урока
в какое кино убежать?

С какой перемены
в каком направленье уйти?
Со сцены, со сцены,
со сцены, со сцены сойти.

Как это часто бывает на Руси, посмертная слава нашла своего героя.
После смерти Бориса Рыжего появились статьи, поэтические вечера, посвящённые его памяти, документальные фильмы, посвящённые его жизни, вышли несколько его стихотворных сборников, биография в серии "ЖЗЛ", по его стихам ставятся спектакли, пишутся песни, записывают треки рэперы, наконец, на здании дома, в котором он жил, появилась мемориальная доска, а мэру Екатеринбурга была направлена петиция с просьбой назвать одну из улиц города в честь его поэта.
И это справедливо. Ведь никто так пронзительно не писал о своём "сказочном Свердловске":

"...город я свой люблю.
Люблю его двоечником, сбежавшим с уроков и собирающим пахнущие осенью окурки на аллее, где осыпаются так называемые яблони. Люблю его хулиганом, выигравшим благодаря краплёной колоде четвертной у соседа по парте. Люблю его заводы, включая даже Мясо - и Жиркомбинат. Люблю его чумазое небо. Я люблю свой город влюблённым в одноклассницу молодым человеком, тощим спортсменом, проигравшим очередной поединок, пьяным студентом Горного института, другом своих друзей и врагом дружинников и милиции. Выдыхая дымок сигареты, я на самом ломаном в мире английском рассказывал двум бездомным неграм, как я люблю свой город...
...На вопрос "Какой он, твой город?" я отвечал: "Сказочный, поэтичный!" - начинающийся матерящимися грузчиками в Кольцово, а кончающийся на самой высокой точке неба. Именно поэтичный, именно."

Да, сейчас уже можно назвать вещи своими именами и сказать, что Борис Рыжий был большим поэтом и тяготился масштабами родного Екатеринбурга. Честолюбивый, как все поэты, он хотел славы всероссийской, он в шутку ( а может, и нет ) называл себя "трансазиатским поэтом". Но даже когда его слава достигла берегов Голландии, город его не отпускал. В своём "Роттердамском дневнике" поэт пишет:

"Долго ты ещё собираешься сидеть в своём Екатеринбурге? Я пожал плечами: если с женой наладится, так до самой смерти и просижу. Да и если не наладится, как я могу уехать. В Свердловске прошло моё детство, здесь мои друзья, по этим улицам по ночам прогуливаются тени родных мертвецов, погибших в самых сказочных обстоятельствах."

Слова его исповедальной прозы оказались пророческими: он так и просидел в Екатеринбурге до самой смерти, воскрешая в стихах "тени родных мертвецов". Эти мертвецы появляются и в стихах и в прозе:

"Братья Лешие, Череп, Понтюха, Симаран, дядя Саша, Гутя, Вахтом, Таракан... Вторчермет, Строймашина, Шинный, РТИ, Мясокомбинат... Я забыл про Кису. Киса на моих глазах завалил мента. Вынырнул из сирени и, щёлкнув кнопарем, нырнул обратно. Почти сразу из кустов вывалился и упал лицом к небу маленький лейтенантик, в одной руке он держал фуражку, другой шарил по животу. Киса мента завалил, — сказал кто-то из таких же, как я, сопляков, — валим в другой двор. Махом собрали карты, и нас там не было. Вернулись через часок — милиция, скорая, обрывок разговора: если бы сразу позвонили, жил бы и жил паренёк... Много было всего, музыки было много. Старый вор дядя Саша, откинувшись, надел новенький двадцатилетней давности зелёный костюм, включил радиолу и выставил в окошко динамик. Вышел на улицу и сел на скамеечку у подъезда. Шутка ли, двадцать лет не был дома. Посидел немного, подошёл к нам. Здорово, — сказал, — бродяги, народились, гляжу, без меня, что, как вторчерметовское детство? Затянулся, сощурившись. Представился. Мы его знали только по рассказам стариков, слышали о нём как о человеке очень серьёзном. Сошлись быстро, а что, мы дети, он старик. Проповедовал нам библейские истины, финку мне подарил. Осенью умер. Я вышел во двор и встретил зарёванного мерзавца Гутю, он обнял меня и сказал: Боб, дядька Саня помер... Я обнял Гутю, но без слёз, все-таки Гутя был подонком. А через неделю после смерти дяди Саши убили Леших, Черепа, Понтюху, Симарана, Вахтома, Таракана и многих других. Местный рынок стали контролировать ребята спортивного телосложения и без вредных привычек — просто вывезли в лес и расстреляли. Кончилась старая музыка."

или в стихотворении 1997 года, года, когда талант Бориса Рыжего расцвёл в полную силу:

...Какие люди, боже праведный,
сидят на корточках в подъезде —
нет ничего на свете правильней
их пониманья дружбы, чести.
И горько в сквере облетающем
услышать вдруг скороговорку:
"Серегу-жилу со товарищи
убили в Туле, на разборке…"

или вот, в стихотворении 1998 года:

С плоской "Примой" в зубах: кому в бровь, кому в пах,
сквозь сиянье вгоняя во тьму.
Только я со шпаною ходил в дружбанах —
до сих пор не пойму, почему.
Я у Жени спрошу, я поеду к нему,
он влиятельным жуликом стал.
Через солнце Анталии вышел во тьму,
в небеса на "Рено" ускакал.

После смерти, да и при жизни поэта, часто звучал риторический вопрос: зачем ему это было нужно? Зачем образованному мальчику из интеллигентной семьи, за спиной которой двухвековая поэтическая традиция, в стихах которого находят реминисценции и отсылки к десяткам поэтов от всемирно известного Бродского до полузабытых Корнилова и Луговского, зачем ему были нужны эти приблатнённые интонации, эта нотка "есенинщины" в стихах? Мне кажется, поэт сам уже дал донельзя прозрачный ответ:

Приходите из тюрем, вставайте с могил,
возвращайтесь из наглой Москвы.
Я затем вас так крепко любил и любил,
чтобы заново ожили вы.

Конечно же, "сказочный Свердловск" поэта имеет мало общего с реальным Екатеринбургом. Это опоэтизированный город с опоэтизированными людьми. В своё время было много и справедливо сказано о том, что не надо романтизировать 90-е в искусстве. Но вся эта блатная романтика и не интересовала поэта, его лирический герой - лишь маска; его приблатнённые интонации - лишь проверка возможностей собственного поэтического диапазона; да и шрам на его щеке, о котором он рассказывал столько легендарных баек, - лишь память о заурядном бытовом несчастном случае. Да и вообще страсть Рыжего к распространению всяческих баек, легенд и мифов о себе свидетельствует о том, что он стремился не просто зафиксировать своё время, но - обессмертить его. Поэт хорошо понимал законы жанра. И понимал неизбежную плату за бессмертие. Выражаясь на том языке, которым говорила тогда вся страна, поэт "отвечал за базар", отвечал за тех, кого обессмертил:

- Господи, это я мая второго дня.
— Кто эти идиоты?
- Это мои друзья.
На берегу реки водка и шашлыки, облака и русалки.
- Э, не рви на куски. На кусочки не рви, мерзостью назови, ад посули посмертно, но не лишай любви високосной весной, слышь меня, Основной!
— Кто эти мудочёсы?
- Это — со мной!

Нынешняя слава, наверное, вряд ли бы удивила Рыжего. Он знал себе цену. Но и не был лишён самоиронии. Вот его автокомментарий к некоторым стихотворениям:

"Над саквояжем в чёрном парке..." - Сочинено с глубокого похмелья...
"Что махновцы, вошли красиво..." - Сочинено ради славы
"В безответственные семнадцать..." - написано под влиянием Б.А.Слуцкого
"Две сотни счётчик намотает..." - Блок А.А.
"Приобретут всеевропейский лоск..." - Ради славы!
"Когда менты мне репу расшибут..." - Полное говно!
"Не забухал, а первый раз напился..." - На троечку!

в "Роттердамском дневнике" он описывает следующий случай:

"А ю риали грет рашен поэт? - спросила меня моя подруга. Нет, - говорю, - не грет, а так себе, поэт как поэт, самый обычный"

Он действительно прожил самую обычную жизнь. Рождение в Челябинске, переезд с семьёй в Свердловск, школа, увлечения карате, дзюдо, боксом ( в последнем достиг успехов, став чемпионом города среди мальчиков лёгкого веса ), музыка сверхпопулярных тогда НАУ, пионерия, студенчество, первые публикации, аспирантура, первая популярность, работа в институте геофизики... Самоубийство. И стихи, которые стали исповедью и отповедью целого поколения, жизнь которого разломалась на СССР и СНГ, на социализм и капитализм, на Свердловск и Екатеринбург:

Много было всего, музыки было много,
а в кинокассах билеты были почти всегда.
В красном трамвае хулиган с недотрогой
ехали в никуда.

Музыки стало мало
и пассажиров, ибо трамвай — в депо.
Вот мы и вышли в осень из кинозала
и зашагали по

длинной аллее жизни. Оно про лето
было кино, про счастье, не про беду.
В последнем ряду — пиво и сигареты.
Я никогда не сяду в первом ряду.

***

Гриша-поросёнок выходит во двор,
в правой руке топор.
"Всех попишу, — начинает он
тихо, потом орёт: -
падлы!" Развязно со всех сторон
обступает его народ.

Забирают топор, говорят "Ну вот!",
бьют коленом в живот.
Потом лежачего бьют.
И женщина хрипло кричит из окна:
"Они же его убьют".
А во дворе весна.

Белые яблони. Облака
синие. Ну, пока,
молодость, говорю, прощай.
Тусклой звездой освещай мой путь.
Всё, и помнить не обещай,
сниться не позабудь.

Не печалься и не грусти.
Если в чём виноват, прости.
Пусть вечно будет твое лицо
освещено весной.
Плевать, если знаешь, что было со
мной, что будет со мной.

                14 октября 2017г.