По ту сторону - Глава 3

«Иногда текстам нужно время. Идея, появившаяся на пороге Миллениума и оставленная в студенческих черновиках, получила новый импульс спустя четверть века. Сюжет стал масштабнее, психология – жестче, а метафизика – глубже. Это будет честный разговор на несколько сотен страниц. Посмотрим, к чему это приведёт и кто в итоге окажется по ту сторону.» Октябрь 2026г

НАЧАЛО http://stihi.ru/2017/10/13/3777

ЧАСТЬ I. ЛЕКАРЬ

3

Лекарь доел яичницу и отставил тарелку. Чай, только что заваренный, ещё душистый и очень горячий, ждал его на столе в любимой чашке – простой, стеклянной, по форме близкой к армейской кружке. Она прошла с ним через детство и юность, делила с ним прошлое и вот теперь рядом с ним в настоящем. В ней вкус, аромат и цвет напитка, эти три отдельных штриха, ненавязчиво складывались в единую картину. Он любил заглянуть внутрь, в самую глубь, и увидеть в её прозрачно-коричневой толще высокогорные луга Китая, лесные массивы Индии, а порой разглядеть, как в зеркале, и самого себя.

Лекарь взялся за ухватистую гладкую ручку пальцами, медленно поднял чашку и аккуратно коснулся губами края. Втянул немного и нахмурился.

Остыл.

Надежда Ивановна засуетилась. Повесила полотенце на ручку духовки, схватилась за чайник, но тут же бросила. Чашка почти полная. Пять минут он крутил её в руках, смотрел внутрь, гипнотизируя чаинки, и только сейчас отхлебнул. Неужели с чашкой ему интереснее?

– Вот ты всё учишься и учишься, а тем, что вокруг происходит, не интересуешься! А ведь такие вещи творятся…

Надежда Ивановна взяла со стола тарелку из-под яичницы и подошла к раковине. Тема не приводила её в восторг, даже была неприятна, но сидеть в тишине, быть в шаге от сына и чувствовать, что шаг этот – пропасть, сил больше не было. Он отдалялся, она это видела. А последнее время, кажется, стал избегать. Иначе, зачем закрывается в комнате? Сидит там часами, слушает музыку. Или просто лежит, в потолок смотрит.

И вдруг у неё внутри всё так и сжалось.

Молчит.

А ведь раньше они его сами отталкивали, иногда обрывали даже, доведенные бесконечными разговорами. Им казалось, это нормально. Уверены были, что нет у них другого выбора. Он же их мучал, неустанно рассказывая обо всём, что узнает, вычитает или увидит. Круглосуточно. Не им, так стене, не стене, так самому себе.
Нет, они конечно слушали. Иногда с интересом, иногда с раздражением, но чаще – в пол-уха. Называли его, шутя и всегда с любовью – лектором. Или профессором. А теперь, она вдруг поняла, что горько скучает о том, что когда-то её раздражало – о непрестанной, порой назидательной, но такой родной болтовне. И по вопросам его не по возрасту.

Она закрыла кран, стряхнула воду и вложила тарелку между прутьями сушки. Андрей сидел за столом у окна. Самое просторное место. Но даже там ему приходилось ютиться.

Вырос.

Что она может теперь понять? Чем помочь? На какие вопросы ответить?

Она перевела взгляд. Над холодильником в углу, под самым потолком висел деревянный киот с иконой. С вопросами Андрея им и раньше было не просто. Как-то, рассматривая оклад на иконе, сын ненароком спросил: почему человек не Бог, коль создан по Его подобию? Тогда они с мужем не нашли ничего лучше – отвели любопытного школьника к отцу Фёдору. Хороший был дед, мудрый. Царствие ему небесное. О чём они тогда говорили, она не знала, но вопросов о Боге Андрей ей больше не задавал.

А сейчас? Что же она хотела? Кажется, самую малость – знать, чем живёт и чем дышит её сын.

Но она не знала.

Со стороны, всё хорошо – сын ежедневно читает, в институте учится и отношения с ним хорошие. Как любящие родители, они для этого много сделали, вкладывали душу в Андрея с самого детства, старались изо всех сил, пусть сил и возможностей было не много. Времена тяжёлые выпали – ушлым дельцам, да бандитам – пора урожайная, а работягам честным – если не гибель, так жизнь впроголодь. Так и жили. Она библиотекарь, муж – авиаконструктор. Ни высоких зарплат, ни шабашек. Не смогли они перестроиться, как и многие.

Она посмотрела на сына. Горло сдавило, нос защипало, но слёзы она сдержала.
Андрей их всегда понимал. Рос заботливым, любящим сыном, из школы приносил пятёрки и с охотой помогал по дому. Впрочем, по дому они и сами справлялись, лишний раз не давили бытом. Быт и без них всех и вся норовил под себя подмять.
Нет, кто бы что ни говорил, воспитание – не давление, а прежде всего любовь и учение. И они любили. И учили. А там, где учить не могли, всячески учению способствовали. Доставали книги, оплачивали кружки и пристраивали на курсы. Были близки и отзывчивы. Но в последнее время близость ушла.

– Какие же вещи? – наконец-то сын поднял голову. В глазах блестел интерес.

– Как какие? Неужели ты ничего не слышал? На днях снова девочка пропала. Из соседнего дома. Двух предыдущих нашли убитыми. Что же творится?! – неожиданный интерес сына её смутил, и она поспешила отвести взгляд в окно. Там, за вспотевшими стёклами светлело небо, безразлично и мерно, а в голове – стучало. Семнадцать лет! Несчастное дитя! Бедные родители! Каково им сейчас – ждать и думать о самом страшном! Она повернулась к сыну. – И убийцу не могут найти! Или убийц… Что же за люди вокруг? Звери, а не люди. И всему демократия эта виной! В наше время такого не было…

– Как же не было? – Андрей поёрзал на табуретке. – Было, только вы об этом не знали. Всё было и всегда. В другом может виде, в других проявлениях, но было. И будет. Человек так устроен: в основе его желание, прежде прочего, ощутить себя личностью. Люди различны в характерах, но по сути – лишь толпа, жаждущая признания амбиций. Личность – редкость, ей не требуется доказывать свою состоятельность, она сама по себе. Но разве с этим можно смириться? Что если личности нет, но есть желание ею обладать? Приходится выделяться, постоянно доказывать себе и обществу, что ты – не серая масса. Вот и выделяется, кто как может. – Сын водил чашкой по столу, будто чертил какие-то фигуры. – Один отращивает волосы, другой их сбривает, кто-то надевает вызывающую одежду, а кто-то наоборот, снимает её. Можно продолжать до бесконечности. Примеров множество, но все они лишь демонстрация – люди, к сожалению, а может и к счастью, слишком увлекаются видимым. Настоящая индивидуальность не в подражании и не в желании быть особенным, но в особенности, самой по себе. Много ли нужно ума для того, чтобы следовать моде? И ведь культ личности – это мода! – Он прервался, остановил чашку и уставился внутрь, сделал быстрый глоток, плеснув немного чая на стол, и продолжил. – А что если у кого-то… – запнулся, посмотрел на лужицу, и продолжил, – есть хоть капля смелости, чтобы отойти от обычных способов выражения? Тот, кто, как все, одержим оригинальностью, и по природе своей имеет склонность к насилию, вполне может придумать что-то вроде этого… – Сын махнул рукой просто так, в чувствах, но ей показалось, ровно в сторону дома, где нашли одну из девочек. – Тут дело вкуса. Стиля, так сказать.

Слова копошились у неё в горле, но выдавить их не получалось. Она просто смотрела, как сын допил чай и поставил чашку. Дёрнулся встать, но вдруг замер.

– Налей, пожалуй, ещё. Только чайник вскипяти.

Не отрывая глаз от сына, как-то само собой, почти на ощупь она зажгла под чайником газ. Слова, наконец, вырвались.

– Какие ужасные вещи ты говоришь. Неужели волосы отрастить и убить – одно?!

– Нет, не одно. Вообще, причём здесь волосы? Просто к слову пришлись. Я о другом совсем. Есть банальные способы, которые не причиняют вреда. Я об этом… А убийство – это преступление. Но и тут всё не просто: преступление преступлению рознь. Одно – ради наживы, другое – ведомо болезнью, в основном душевной, а третье – из утопической идеи. Как у Раскольникова… – При этих словах ухмылка скользнула по его губам, но тут же пропала. – Да нет, сейчас другое время, другие идеи. Но если взглянуть подальше в прошлое, к истоку цивилизации, скажем, в каменный век, можно прийти к неожиданному выводу. Люди были злей, а убийство было нормой. Давно ли мы стали такими гуманными? Давно ли убить – что-то из ряда вон? Век, два? Тысячи лет в порядке вещей и вдруг, за ничтожную сотню лет, всё изменилось? Так не бывает! Взращённые эволюцией инстинкты никто не отменял. Как бы глубоко мы их ни прятали, как бы не давили разумом, природа нет-нет да выдернет какую-нибудь пакость, обнажит модель давно забытого поведения.

Последние слова ударили в потемневший кафель на стенах, наполнив кухню каменным звоном. Чайник кипел, плеская горячими брызгами на засаленную плиту. Утро, сочась в окна, подъедало с пола жёлтые, электрические тени. Надежда Ивановна неподвижно стояла.

Лекарь нехотя поднялся и взял с плиты чайник.

– Да, мы стали гуманнее, но к чему нас это ведёт. Что будет, когда мы достигнем конечной точки на пути от варварства к человеколюбию? Мы встанем перед сложнейшим выбором между неминуемой гибелью и жестокой рациональностью. Перенаселение, о котором так часто сейчас говорят, рано или поздно заставит определиться. Вот тебе и идея… Чёрт!

Увлёкшись собственной лекцией, он хлебнул только что налитый в чашку крутой кипяток. Губы горят. Мать смотрит с испугом.

– Совсем чуть-чуть, – поспешил он её успокоить. Но прежняя мысль неслась, притупляя боль и пока её не закончит, не остановится: – Помимо идеи, есть ещё случай. Кто его знает, многие преступления совершаются по чистой случайности. Ты не подумай, я убийц не оправдываю. Просто не берусь судить по следствиям, не зная причин.

– Да ты что?! Какие случайности? Девочки убиты, а ты говоришь об идеях и прочей ерунде. Ты допускаешь – ведь допускаешь? – оправдание! Это страшно…
Только сейчас он почувствовал, что мать на пределе. Зря поддержал разговор, и, тем более, так разгорячился. Она не поймёт. Никогда не понимала и сейчас не поймёт. Только расстроил. Но в таких ситуациях он себе не хозяин – если уж начал мысль, обязательно нужно её закончить. Стрелять вокруг станут, бомбы рвать, а договорить надо. Договорил и мать взвинтил до предела. Стоило оно того? Надо заканчивать.

– Мам, мне пора. Зачёт в девять, надо ехать.

– Сынок, – встревоженный взгляд матери обжигал его сильней кипятка, – удачи тебе на зачёте. И… не обращай внимания. Сессия кончится, и все эти мысли уйдут.
Лекарь оделся. Стоя в двух шагах, мать смотрела на него робко и как-то совсем уж несчастно.

– Скажи отцу, я ушёл. – Звучит привычно, и даже буднично. В другой раз уже бы спускался по лестнице, но сейчас – медлил. Прикрыл аккуратно уже открытую дверь, он подошёл к матери и обнял её, как мог нежно и бережно, боясь повредить её хрупкое, пожилое тело. – Всё будет хорошо. Я действительно нервничаю. Сессия вымотала. Сплю мало. Не высыпаюсь, вот и лезут в голову разные мысли. Ты права, они уйдут.

Уйдут ли? Он так не думал. Они не уйдут, не могут уйти. Были и всегда будут. Поменяют форму и содержание, увеличатся в масштабе или уменьшатся, но не уйдут. Он всегда чувствовал, мысли обладают какой-то скрытой силой, но сейчас чувствовал это острее. Последнее время он постоянно улавливал внутри себя пульсации чего-то неведомого и большого, гораздо большего, чем он сам.

СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА http://stihi.ru/2017/10/13/5087


Рецензии