о вечноМм

Куда идти? Ради чего жить? К чему стремиться?

Бесполезные, но все же очень важные вопросы. Мелочи жизни перерастают в настоящие комплексы, неподъемной массой тянущие к земле, к грязному полу, на котором ты лежишь, вдыхая пыль и свою собственную беспомощность.

Таким вы и застанете меня — молодого, уставшего парня, пустого внутри и мертвого снаружи. Да, в этом вся соль моего положения — сегодня ночью, уснув на полу, я задохнулся и умер.

Удивительный факт, но за чертой смерти меня ждали ни рай, ни ад, ни даже очередь в регистратуру, а попросту паралич. Я проснулся в своем теле, как и положено, но вот распоряжаться им уже не мог. Как это выглядит? Представьте себя батисферу с двумя маленькими иллюминаторами, уставившимися в потолок. Вот внутри нее сидите вы, ощущая себя крохой в своей огромной голове, а мир снаружи, который вы наблюдаете, напротив, выглядит обыкновенно. Похоже на экран монитора, который сплющивает картинку, но не лишает ее объемности.

Бред какой-то, но вы поймете, когда сами умрете. Смерть — это одиночка в собственном гниющем теле. И вы не знаете, есть ли у вас срок, который надо отсидеть, можно ли выбраться из своей головы — вы не знаете ничего. Никакие небесные деды не расскажут вам, что делать — в этом мире нет ни ангелов, ни демонов. В таком положении начинаешь умолять самого дьявола прийти к тебе, но он, сволочь, тоже не отзывается.

Казалось бы, куда уж хуже? А вот есть куда. Для окружающих людей вы де-факто и де-юре, и даже априори мертвы. У вас нет ни пульса, ни сердцебиения, ни дыхания — вы просто мясо, которое надо либо засолить, либо закопать. И поэтому, когда вас находят, то никто никогда не узнает, что фактически вы еще живы, вы в своем теле, просто оно умерло, а вы нет.
И рассказать об этом вы никому не сможете, потому что там, в мире живых и смертных, вас уже никто не услышит.

Давайте в деталях.

Я очнулся в своей голове и почувствовал, что жутко хочу спать. Это противоречивое ощущение было сильным, но я подавил его и уставился через свои глаза на потолок. Я сразу ощутил, что мои глаза мне больше не принадлежат, хотя я вроде как в теле. Попытка движения — и ничего. Ни пальчик не дернется, ни грудь не подымется. Это был прекрасный повод прислушаться к себе, и вот где-то здесь, в эту минуту я понял, что не дышу.
Это непередаваемое ощущение. Я не задерживал дыхание, не пытался его спровоцировать — мне просто не требовалось дышать, и я этого не делал. Первое, что вы ощутите, осознав это — тишина. Жуткая, мертвая, даже не космическая — тишина абсолютной пустоты. Обычно мы слышим свое дыхание, но не придаем этому значения, но вот теперь попробуйте его задержать. Чувствуете, как будто нырнули в воду, но уши не закладывает? Вот это вот — только треть того, что вы почувствуете, когда потеряете способность и необходимость дышать.

Что ж, признаюсь, в эту минуту я очень серьезно запаниковал. Начал трепыхаться, дергаться, мне стало казаться, что я вот-вот встану, но нет — тело не двигалось. Оно и не могло — кровь больше не циркулировала, мозг больше не давал импульсов в мышцы. Все мои ощущения трепыханий — это были просто фантомные воспоминания о плоти, к которой я теперь не был привязан никак. У меня не было ни рук, ни ног, ни головы — ничего, только разум. Хотите знать, каково это?
Словно вы — шарик и вас наполнили гелием. Я ощущал, что для меня больше не существует законов физики, как таковых, и я мог бы в секунду облететь весь мир и познать все, но... Но у сверхмогущественного свободного разума не было никакой возможности покинуть свое тело, никак. Оно не воспринимается как барьер, нет — оно вообще не ощущается. Вы просто не способны двигаться без тела — вы элементарно не знаете, как это делается, и я не знаю, и, к моему ужасу, вероятно, ни один человек за всю историю этого так и не узнал.

Итак, я осознал, что лежу в своем теле, что оно не двинется уже никогда, и паника, до того нарастающая, захлестнула меня с головой. Я все еще отчаянно пытался проснуться, ожить, вернуть власть над телом, но, к сожалению, мой мозг, через который я некогда осуществлял контроль над телом, был мертв уже несколько часов. Без мозга ваш разум никак не способен связаться с плотью.
В общем, положение мое было хуже не придумаешь, но, к счастью (нет), времени у меня теперь было предостаточно на все реакции и мысли из возможных. Я орал абсолютно беззвучно, метался по голове, не сдвигаясь ни на нанометр, пытался щипать себя и бить по щекам, но их у меня уже не было. Понимаете, это не сон, в котором вам есть, за что себя ущипнуть. Вы прекрасно сознаете, что вы не спите, что вы уже не умеете спать, потому что в этом отпала необходимость, как и в дыхании. Теперь вы просто существуете, и это единственное, что вы здраво и полностью осознаете.

Наконец я успокоился. Ну как — скорее, мне просто надоело брыкаться фантомными ногами. Я даже успел горько поплакать, хотя у меня не было ни глаз, ни слез. Я просто испытал чувство, которое наступает, когда плачешь. Оно было наполовину ненастоящим, состоя из воспоминаний тела, и наполовину реальным. Мои чувства... Что ж, это отдельная история, и я расскажу ее вам, минуя те бесконечные мгновения, пока я боролся с ужасом.

После смерти у вас остаются только две вещи — это разум и это чувства. Но самым интересным здесь становится следующее: инстинктов у вас больше нет. Вас не тянет ни есть, ни пить, ни совокупляться — вы даже не помните, как выглядит такая тяга. Серьезно, вы не сможете этого вспомнить, и это тоже вас порядком напугает. Страх — это реальное чувство, и оно будет с вами еще очень долго после смерти, а вот, например, агрессия и депрессия на фоне отсутствия полового партнера перестанут для вас существовать. Говоря каламбурами, вы сможете уважать женщину как личность только когда умрете, потому что самцовые повадки сгинут вместе с мясом. Отсюда еще одна шутка: вы такой агрессивный, потому что из мяса состоите. Вот я из мяса не сделан и прекрасно себя чувствую. Я — покойник, это полезно для здоровья, потому что умереть еще раз у вас не получится, не пытайтесь.

Вам просто нечего убивать в себе. Особенно это касается самоубийц — никуда вы не сможете сбежать. Никогда.

Вернемся же ко мне и найдем меня замолчавшим. Я больше не пытался сбежать и обмануть себя — теперь я просто... был в своей голове и смотрел в потолок. Настало время подумать, и я принялся думать. Возможно, если сильно напрячься, то можно завести мозг. Ну, как с толкача, только бы свечи не залить. Но как бы я не пытался заставить себя поверить, как бы я не приводил в вибрации свое... я не знаю что это. Назовем душой, для ясности. В общем, я дрожал или думал об этом, но ни к чему это не привело.
Неизвестно, сколько бы я еще занимался этими плясками в мыслях, если бы в один момент во входной двери, о существовании которой, как и о существовании внешнего мира я уже успел позабыть, не щелкнул замок.

Мама.
Я умер.
Б...дь.

Простите, но это логичная реакция. По-хорошему, мне следовало бы очнуться прямо вот сейчас, пока мама еще не нашла мою тушку, потому что если я не успею, начнется что-то очень нехорошее, и я, видит Юпитер, не хочу никак в этом участвовать. Мне очень ясно представилась картина долгих дней, в течение которых мое тело сначала трясет мать, потому его везут на вскрытие, потом его везут на кладбище, а затем, спрятав в коробке с войлоком, закапывают в землю навсегда.
И я все это время буду внутри тела. И я даже не могу закрыть глаз, потому что у меня их нет.

Вот по этой причине я и сказал матное слово. Потому что "б...дь", а никак не "досадно" или "вот незадача". Я бы сказал "еб...ый б...дь", но это будет уже слишком грубо.

Итак, мама уже входит в квартиру, а я все еще мертвый. И у меня ни малейшей идеи, как надо ожить. И вы знаете, вместо того, чтобы начать снова паниковать, остервенело думать, я... просто залег. Заткнулся и стал ждать, что будет дальше. Внутри поселилось такое странное чувство, настоящее. Я называю его пост-страх. Оно сродни тревоге, но тупой, глухой и давящей от неизбежности того, чего ты так боялся. Ты ничего уже не сможешь поделать, чтобы спастись — остается только встретиться лицом к лицу с тем, что не дает спать по ночам.
— Сеня? — зовет меня мама, а я лежу навзничь и пялю потолок в абсолютной беспомощности.
— МАМА! МАМ! МАМ, Я ТУТ, МАМА! — кричу я скорее для приличия, чем в надежде, и мама меня не слышит. Разувается себе спокойно в коридоре, а я валяюсь и начинаю пованивать. Я бы постучал в стекло глазных яблок, но у меня нет кулаков. Я бы ожил тут же, но у меня нет мозга.

Вы знаете, пользуясь случаем, я предложу вам макет идеальной тюрьмы. Очень просто: необходимо с помощью гипноза внушить человеку, что он не способен пошевелиться. Положить на внутривенное и подождать пару суток.
Могу вас заверить, уважаемые члены дипломной комиссии — ни один преступник не захочет возвращаться в такую тюрьму. Это не карцер, в котором ты можешь ходить по крошечной камере, спать, когда вздумается и спокойно ждать. Это le petit mort, если позволите, только без конца и без единой спокойной минуты.

Есть вещи страшнее смерти. Например, смерть, которая не заканчивается.

Мама вошла в комнату. Через свои распахнутые глаза я увидел недоумение на ее лице.
— Сеня? — она подходит ко мне и присаживается, чтобы попытаться растолкать. Ее руки раскачивают мое тело, которое никак не отвечает, и мама прикладывает ухо к моей груди. Мне очень хочется почувствовать ее, ответить ей ударом сердца, и я был бы рад, но мама для меня как за бетонной стеной. Недосягаемая, бедная моя мама — она начинает трясти меня.
— Сеня! СЕНЯ! — а я синий, как утопленник.
— Я ЗДЕСЬ! МАМА, МАМА, МАМА! Я ЗДЕСЬ, ЗДЕСЬ! — мои крики перерастают в слезные вопли, но у меня больше нет языка, чтобы докричаться до мамы. Она прижимает мое тело к себе и обнимает.
— Сенечка, пожалуйста, проснись, Сеня... — А Я ВООБЩЕ НЕ УМЕЮ СПАТЬ! Я был готов прорваться сквозь гниющую плоть к ней, чтобы хоть как-то, как, например, Сэм в фильме "Привидение", показать, что вот он я, жив и существую вне измерений.
Только у Сэма были пальцы и все остальное. У меня есть только... я. С осознанием этого я наблюдаю, как мама дрожащим голосом вызывает скорую и так далее. В этом мире я больше не числюсь — это подтверждает санитар, накрывая меня простыней.

Удивительные ощущения наступают, когда лежишь на железном столе, а какой-то человек со странно-спокойным выражением лица разрезает тебе грудную клетку. Это как чувствовать уколы в отрубленной руке — этих нервных импульсов попросту не существует. Тебя режут, а ты даже не понимаешь, что происходит. Режут, но не тебя, хотя это твое тело на столе. И знаю я это только по звукам, потому что глаза мне закрыли.
И, вопреки моим ожиданиям, с появлением отверстия в плоти вылететь я никуда не смог. Просто сидел в своем теле и слушал, как мужчина в абсолютной гармонии с собой режет мое мясо.
— Ну и чего ты умер? — вдруг спросил он тихо, но его глухой голос разорвал холодную тишину звонким эхом. Я встрепенулся.
— Я не знаю. — слышится мне свой голос, хотя чем я его слышу, представить сложно. Честно говоря, я и речи-то особо не знаю — я вам просто перевожу с языка мертвых. Мы не говорим ртами и связками — мы говорим чувствами. Свои слова мы слышим в условных головах, и они звучат в виде сгустков эмоций, на которые они указывают. Я вам говорю: самые чувствительные люди в мире — это мертвецы. Без шуток.
В нашем положении все становится... условно, да. Условно.
— Я здесь. — летят мои несуществующие слова к патологоанатому, но он не отвечает, только меняет инструменты. Я пытаюсь посмеяться, но не знаю, как это делается.

Утро. Пасмурно.
Серые лучи облачного неба пробиваются сквозь облетающие ветви берез. Передо мной моя мать в черном пальто. Рядом старик — ее отец.
Это все, что я увидел за то мгновение, пока она подняла одно мое веко, потому что потом ее увели. Всю дорогу до кладбища она сидела над моим гробом и рыдала, умоляя меня проснуться вновь и вновь. Я чувствовал, что хочу проснуться, но...
Но вы же знаете, что это невозможно. Мертвые не оживают.
Мертвые не оживают.
— Я здесь. — условно шепчу я, находясь в кромешной темноте своих закрытых глаз. Время, когда я фигурально драл горло, пытаясь докричаться, прошло, и теперь я просто слушал, что происходит вокруг.
И вот, что я слышал. Условно.

"Сеня. Я... Я не понимаю. Я не знаю, почему так получилось. Семён, сынок, я не знаю, почему ты ушел, почему тебя не стало так рано. Я... Я, наверное, была плохой матерью, наверное, недостаточно старалась. *всхлип* Спасибо, пап. Это слишком для меня, понимаете? Не дай Бог кому-нибудь из вас прийти домой и найти своего сына... Господи.
Я так хочу, чтобы он был живым. Чтобы сейчас, пока еще есть время, пока я говорю, он проснулся, и мне не пришлось и дальше чувствовать это... Я бы отругала его за такой страх, который мне пришлось пережить, а потом не отпускала, наверное, до конца жизни. Лишь бы только...
Лишь бы только он проснулся."

Но я не проснулся. Я больше не умел спать, но моей маме никак нельзя было об этом узнать.
— Я здесь! — крикнул я из отчаяния. Мама замолчала и отошла от гроба, и я услышал, как захлопнулась крышка. Стало еще темнее, но я уже не придавал этому значения. Заскрипели веревки, на которых я отправлялся в свой вечный карцер.

Значит, такая у людей судьба? И сколько нас таких в этой земле, сколько людей заперто в своих гробах и тщетно ждут неясно чего?

Первая горсть земли стукнулась о крышку гроба, и в этот момент я понял, что даже если оживу, то уже ничего не изменю. Все стало бесполезно, и я провалился в тоску.
Пока я лежал и слушал все более глухие стуки падающей земли, в моей условной голове крутилась всего одна мысль.

Мама, если ты когда-нибудь услышишь меня, если случится чудо, во сне или в церкви, или просто так. Где угодно и как угодно, неважно — я хочу, чтобы ты знала одно.

Я все еще здесь. И даже сквозь гниющее тело, сквозь гроб, сквозь толщу земли я слышу чувства других людей, запертых здесь. Нет никакого рая, нет никакого вечного покоя. Нет ада, который бы я избрал вместо этой коробки.
Есть только мы. Мертвые, но все еще невыносимо живые.
Я люблю тебя, мам. Когда тебя положат рядом со мной, ты наконец это услышишь.