Мужество и женственность

Посвящается моей крёсной маме Шаповаловой Эмилии Ивановне.

Один эпизод служенья Отчизне
Из множества дивных историй -
Риск, для спасения жизни.
Начинаем, без предисловий.

Сызмальства много видал
И в облаках не витал.

Коль взялся за гуж значит дюж,
На шею найдётся ярмо.
Вовремя - сей, жни и плуж.
Могёшь, али нет - всё равно.

А если судьба воевать?
Умрём за Россиюшку-мать!

Приказ: «Выдвижение в горы!»
Боевую тревогу трубят,
Всколыхнулись земные просторы,
Только скалы по-прежнему спят.

Князь орёл не покинул гнезда,
В небесах догорает звезда.

Продвиженье в ущелье меж гор,
Здесь в проходе тоннель господин.
Возвращенье обратно - позор,
Ведь маршрут обозначен один.

Наш солдат, будто путник в горах,
Вкруг него неизвестность и страх.

Если б знать, где оно - жерло ада,
В коем смерть пожирает людей,
Избежали б тогда камнепада,
Посрамился б коварный злодей.

Не затмился бы свет, того дня,
Когда эхом неслось: «Западня!...»

Факт - в живых лишь один Человек,
Торжествует в единственном жизнь,
Он все страхи поступком отверг
И костлявой сказал: «Отвяжись!,

Не хочу понапрасну пропасть!»
И шагнул прямо в бездну, как в пасть.

Лёт короткий подранка орла.
В инстинктивной неистовой пляске
Плоть скрутило подобьем узла
В ожиданьи паденья - развязки.

Он летит к роковому сближенью,
Покоряясь судьбе - притяженью.

Приводнения эхо - как гром,
В брызги тут разлетелись сомненья,
Под рекою в скале есть пролом,
И нахлынул кошмар погруженья.

Глубже, вглубь, душу рвущий предел,
Мысль одна: "И летать не умел..."

Тело сплющило, будто в тиски,
Воздух рвёт угнетённую грудь,
Сердце бешено лупит в виски -
Продержаться, спастись как-нибудь.

Одолел бездыханный подъём.
Жизнь и Смерть - без конца о своём.

Наконец-то, вот он, первый вдох,
Но реальность приветила нервно,
Правда случая - жуткий подвох,
Груз течения тянет усердно.

Сверху выстрелы - пули, как град.
Повсеместно, везде, только ад.

Взбудораженный горный поток,
Катит глыбу по руслу, как мяч.
Человеческий дух - воли ток,
Смог остаток силёнки напрячь.

Он рванулся из дикой пучины,
Чтоб не стать достояньем кручины.

Копья смерти буравят синхронно
И с мгновеньями жизнь ускользает,
А стремнина гудит монотонно
И сознание ужас пронзает.

Но вскипает горячая кровь.
Вот земля, испытание вновь.

Всё нутро иссосал жуткий голод,
Обнажил клокотанье кишок.
А вокруг ни души - только холод,
Непролазный гранитный мешок.

Человек вмиг в ладони зажал,
Свой дамасский, бывалый, кинжал.

То горянки бесценный подарок.
Было дело, ходили в дозор -
Сослуживец, души сжёг огарок,
Обесчестил себя, будто вор.

Как насильник - хотел поступить.
Эту похоть пришлось остудить.

«Я в обиду невинность не дам,
Ты голубка здесь друга нашла».
Отвечала: «Ответила б вам!»
Подарила кинжал, и ушла.

С той поры зачехлённый лежал,
Подходящего случая ждал.

Применение жало нашло
И вонзалось в гранитные щели,
Продвижение кверху пошло,
Покоренье скалы-цитадели.

Как кошмар, но сейчас наяву,
Мысль: "Я чувствую, значит живу".

Взахлёб сердце и скрежет зубов,
Израсходовал силы запасы,
Плоть камнями избитая в кровь
И все ногти оторваны с мясом.

Обломился дамасский кинжал,
Но рукою уступ крепко сжал.

И над пропастью воин повис,
Безысходно его положенье,
Притяженье влечёт, тянет вниз,
Продолжая за тело сраженье.

Он сумел весь остаток вложить
И обломком по глыбе, чтоб жить.

На пределе себя и усилья,
Был рывок и ещё - для движенья.
Подхватили небесные крылья,
Отступило земли притяженье.

Длань скалы расстелила плато,
Смерть осталась, пока, на потом.
 
Голод вновь отпустил своих псов
И в сознаньи туманы страданья,
Беспощадных жестоких часов
С нежеланною смертью свиданья.

Пясть бойца ощутила траву
И воскликнула мысль: «Я живу!»

На ногах едва двинуться мог,
Подшутил видать фатум игрун,
Как валун повалил его с ног -
Волк подранок матёрый шатун.

И восставший повергнут опять.
Смысла нет на судьбину пенять.

Волчья морда рычит над лицом
И оскал угрожает клыками,
Лишь кинжал с перебитым концом -
Был зажат, как спасенье, руками.

До погибели доли мгновенья,
Что поможет - судьба иль везенье?

Получилось прицельно попасть,
По ноздрям черкануть резом стали
И открылась взревевшая пасть -
Так сцепившись поднялись, и пали.

Каждый жаждал в борьбе своего -
Бьётся сердце, но лишь одного.

Импульс жизни, чтоб истину мерить -
Что по чём и чего есть нехватка.
Сталь кинжала вошла в глотку зверя,
Прекратилась смертельная схватка.

Волчью тушу скорей потрошить,
Сгустки крови глотать, чтобы жить.

Пригодились остатки врага,
Истощённого силой снабдили.
И пускай не стоял на ногах,
Но для действий его пробудили.

На вершине жар солнца и лёд,
Потому что ледник здесь живёт.

От того и свежа знойным летом
В горной местности звёздная ночь,
Тут морозцы всегда рыщут следом
И ни кто не придёт, чтоб помочь.

Лишь откликнется эхо в ночи:
«Не услышит ни кто, замолчи!»

Так наевшись сырых потрохов,
Шкуру вскинув на битую спину -
Он полез в край безмолвных снегов
И обмёрзший заполз на вершину.

То ли сон, а быть может виденье -
Развернулось внизу представленье.

Знак спасения - сизый дымок
И залитая солнцем долина.
Увидал и нутром рыкнуть смог
И услышала просьбу лавина.

Наст рванул из-под раненых ног,
Загудел растревоженный рок.

А горянка, собой хороша,
Проживала с отцом здесь у скал.
Аксакал ей промолвил: «Душа -
Я услышал, как хнычет шакал.

То нам горы гласят свою волю,
Чтобы мы сберегли чью то долю.

Развернулось пред мысленным оком,
Будто зверь к нам летит на лавине,
Он подхвачен небесным потоком
И лежит одиноко в долине».


Дочь послушала слово отца,
Притащила к крыльцу молодца.

В дом втащила, обтёрла, согрела,
Дни и ночи была у постели.
Жизнь отнять у костлявой сумела,
И здоровье нашла в битом теле.

Поначалу он был как зверёк -
Человеком назваться не мог,

Мнимых блошек ловил и давил,
На печи неподвижно сидел,
На карачках по дому ходил
И в окно обречённо смотрел.

От душевной любви и тепла,
В нём душа в разум жизни вошла.

Он всё стал понимать будто внове,
Ощутил благотворность свободы,
Осознал правоту — в деле, в мысли и в слове.
Благодарен тому, кто продлил его годы!