Перечитывая Шаламова

1.

Варлам Тихонович Шаламов - возможно, самый важный писатель ХХв. И, называя вещи своими именами, - самый неприятный, неудобный писатель.
В одном из своих рассказов он написал:

"Человек счастлив своим умением забывать. Память всегда готова забыть плохое и помнить только хорошее."

Вот и сейчас период сталинизма ассоциируют не только и не столько с репрессиями, сколько с достижениями индустриализации, победой в ВОВ, с колоссальным научно-техническим прорывом, так или иначе обеспеченным и политическим режимом под руководством И.В.Сталина.
Процесс этот закономерен и, как мне кажется, довольно справедлив. Со времён Перестройки столько дерьма было вылито на нашу недавнюю историю ( а заодно - и на всю тысячелетнюю историю "этой страны" и народа "с рабским сознанием" ), что народ наш, попросту говоря, сполна этого нахлебался. И если для становления самосознания бывших советских республик, той же Украины, например, негативная мифология вроде пресловутого Голодомора сыграла положительную роль, то для государства Российского она стала дестабилизирующим фактором.
Но времена меняются. И какой-никакой, а инстинкт самосохранения у нашего народа включился. Появилась какая-никакая, но позитивная мифология, чему свидетельством, к примеру, популярность бестселлеров нынешнего министра культуры "Мифы о России" в трёх частях. Русские люди всё больше ощущают себя, вопреки либеральной пропаганде, не нацией "воров, пьяниц, терпил и угнетателей", но как "народ-богоносец" и " народ-освободитель". В том числе это касается и советского периода нашей истории. За победой во Второй мировой войне, за покорением космоса и за другими значительными достижениями Советской цивилизации тема репрессий становится как бы незначительной, как бы неизбежной платой за те самые достижения. Тем более что "этот ваш Солженицын", как давно доказали авторитетные учёные, всё переврал, в десятки раз преувеличил количество репрессированных, да он даже и не сидел-то толком, этот ваш нобелевский лауреат!
Но если Солженицына, часто и весьма справедливо критикуемого, оспорить можно, то с Шаламовым так не выходит.
Шаламов как кость в горле. Проза Шаламова - безоговорочный приговор сталинизму. И на фоне бесконечных дискуссий на тему "Гитлер и Сталин" один абзац Шаламова из рассказа "Ягоды" разрубает этот гордиев узел:

"- Я не фашист, - сказал я, - я больной и голодный человек. Это ты фашист. Ты читаешь в газетах, как фашисты убивают стариков. Подумай о том, как ты будешь рассказывать своей невесте, что ты делал на Колыме"

Шаламов - писатель, с которым невозможно спорить. И дело тут не в том, что ни у кого из его критиков нет и не будет подобного опыта. Дело в том, что после "Колымских рассказов" попросту невозможны какие-либо оправдания. Неважно, было ли в действительности 10, 5 или даже 1 миллион репрессированных. Если с человеком творят подобное, никакая великая цель, никакое "светлое будущее" и "прекрасное далёко" этого не стоят. По своей безаппеляционности рассказы Шаламова близки отнюдь не "Архипелагу ГуЛаг", но - дневнику Анны Франк. И слава богу, что не нашлись у нас свои историки-ревизионисты, смеющие отрицать их. Ведь то, что описывает Шаламов, невозможно выдумать. Как невозможно выдумать "Хатынскую повесть" или "Блокадную книгу".
Забывая о репрессиях, считая их "необходимой ценой", не уподобляемся ли мы доктору Кубанцеву из рассказа "Прокуратор Иудеи"?:

"...Пятого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года в бухту Нагаево вошёл пароход "КИМ" с человеческим грузом - тремя тысячами заключённых. В пути заключённые подняли бунт, и начальство приняло решение залить все трюмы водой. Всё это было сделано при сорокаградусном морозе. Что такое отморожение третьей-четвёртой степени, как говорил Браудэ, - или обморожение, как выражался Кубанцев, - Кубанцеву дано было знать в первый день его колымской службы ради выслуги лет.
Всё это надо было забыть, и Кубанцев, дисциплинированный и волевой человек, так и сделал. Заставил себя забыть.
Через семнадцать лет Кубанцев вспоминал имя, отчество каждого фельдшера из заключённых, каждую медсестру, вспоминал, кто с кем из заключённых "жил", имея в виду лагерные романы. Вспомнил подробный чин каждого начальника из тех, что поподлее. Одного только не вспомнил Кубанцев - парохода "КИМ" с тремя тысячами обмороженных заключённых"

Собственно, вся проза Шаламова, по его собственному признанию, есть "бесконечное воспоминание".
Из нашего, не столь прекрасного, как хотелось бы, далёка, могу добавить: вся проза Шаламова есть бесконечное напоминание нам.
Ирония в том, что автор "Колымских рассказов",  ни разу не антисоветчик, более того - убеждённый коммунист, справедливо осуждённый за так называемую "контрреволюционную троцкистскую деятельность".

2.

Но значение Шаламова ограничено не только этим. Его "проза, выстраданная как документ" - кость в горле не только у защитников сталинизма, но и всей гуманистической русской литературы. Если предшествующая "лагерная" проза вроде "Записок из Мёртвого дома" или "Острова Сахалин" с сочувствием относилась к уголовникам, то Шаламов хотя бы одним своим "Заклинателем змей" прощается со всеми этими гуманистическими иллюзиями:

"Он познакомит их с настоящей литературой. Он будет просветителем. Он разбудит в них интерес к художественному слову, он и здесь, на дне жизни, будет выполнять свое дело, свой долг. По старой привычке Платонов не хотел себе сказать, что просто он будет накормлен, будет получать лишний супчик не за вынос параши, а за другую, более благородную работу. Благородную ли? Это все-таки ближе к чесанию грязных пяток вора, чем к просветительству. Но голод, холод, побои..."

Это знаменитое шаламовское "блатной мир должен быть уничтожен" бесконечно далеко от сострадающих взглядов Достоевского, Чехова и даже его современницы, пережившей похожий опыт, Евгении Гинзбург.
Даже за океан, к романтическим жизнеутверждающим рассказам Лондона, тоже описывающего жизнь в условиях Севера, можно увидеть отсылки в суровых рассказах Шаламова:

"Дружба не зарождается ни в нужде, ни в беде. Те "трудные" условия жизни, которые, как говорят нам сказки художественной литературы, являются обязательным условием возникновения дружбы, просто недостаточно трудны. Если беда и нужда сплотили, родили дружбу людей - значит, это нужда не крайняя и беда не большая"

Парадокс в том, что Шаламов, как бы отрицая всю вековую гуманистическую традицию, тем не менее продолжает её, говоря от имени самых униженных и отверженных. Ведь, говоря словами писателя, "голодному человеку можно простить многое, очень многое".

3.

Ну и стоит сказать, что проза Шаламова носит ярко выраженный антропологический характер. Это проза границы. Если Солженицын, этот советский Вергилий, разворачивает перед нами огромную географическую карту людских страданий, то Шаламов исследует самый край этой карты - Крайний Север. Во всей мировой литературе он, да может быть Тадеуш Боровский, сумели показать ту границу, где в человеке кончается всё человеческое. Как человек, помещённый в нечеловеческие условия, становится животным, и живёт "в силу тех же причин, что камень или дерево". И выживает. Если и можно с какой-то точки зрения назвать прозу Шаламова "жизнеутверждающей", то именно с этой. Из рассказа в рассказ Шаламов повторяет мысль о том, что человек стал человеком лишь потому, что был физически выносливее любого другого животного. Это идефикс писателя, выжившего в тех самых нечеловеческих условиях.
Читая "Колымские рассказы", читая другие сборники Варлама Шаламова, читая всю эту неприглядную летопись жестокости и унижения человеческих, помните:

"В "Колымских рассказах" - как кажется автору - нет ничего, что не было бы преодолением зла, торжеством добра"

                11 октября 2017г.