Памяти Саши Чёрного

В старом анекдоте о грустном клоуне, который веселит весь город, но сам давно не способен испытывать радость, есть какая-то щемящая жизненная правда. Достаточно вспомнить судьбу, пожалуй, величайшего комика ХХ века Чарли Чаплина, у которого мать сошла с ума, отец-алкоголик скончался от цирроза печени, а сам юный будущий гениальный комедиограф, и так живший несладко в своих лондонских трущобах, был и вовсе отдан в работный дом. Я уж не говорю о последующих скандалах, связанных с его бурной личной жизнью и остракизме, которому был подвергнут великий режиссёр за подозрение в симпатиях к коммунистам.
Чудесный сатирик и детский писатель Саша Чёрный, урождённый Александр Михайлович Гликберг, вообще человек довольно меланхолического склада, тоже не был шибко избалован жизнью. Детство, за неимением подробностей, опустим, но достаточно сказать, что в пятнадцатилетнем возрасте он сбежал из дома в Петербург, где, вскоре по поступлении в гимназию, заваливает экзамен по алгебре и волей отца лишается средств к существованию.
Но справедливости ради стоит отметить и то, что в жизни Александра Михайловича всегда принимали участие хорошие люди, и одним из них был его приёмный отец статский советник Константин Константинович Роше, который взял на себя заботы по материальному обеспечению своенравного юноши. Но феерическим образом, поступив в ставшем родным Житомире в мужскую гимназию, Саша снова исключён! Причины исключения доподлинно неизвестны, но немногочисленные биографы склоняются к тому, что юноша страдал свободомыслием и распространял весьма оскорбительные для руководства учебного заведения стишки собственного производства. Как вы могли догадаться, именно в это нелёгкое для его приёмного отца время и рождается на свет поэт Саша Чёрный.
Тогда, как и сейчас, для своенравных недоучек, путь был один, и 1 сентября 1900г. Гликберг зачисляется вольноопределяющимся 2-го разряда в 18-й пехотный Вологодский Его Величества короля Румынского полк. Но двухлетняя муштра и дисциплина не выбивают из свободомыслящей головы всю эту литературную дурь и летом 1904г. в житомирской газете "Волынский вестник" можно было прочесть следующее:

"Скучно жить на свете, господа!" - говорил Николай Васильевич Гоголь.
Думаю, если бы великому юмористу пришлось жить в Житомире - ему бы к этим словам нечего было бы прибавить"

Этот скучающий господин дебютировал под псевдонимом "Сам по себе". Но уже через год литературный Петербург будет цитировать строки из стихотворения "Чепуха", подписанного Сашей Чёрным. Как и всякие стихи "на злобу дня", они давно уже представляют интерес лишь для историков и литературоведов, поэтому цитировать мы их здесь не будем. Но в то время, когда столица кипела известными событиями 1905г., сатира котировалась очень высоко, а перлы сотрудников новомодного "Сатирикона", среди которых Аверченко ( один из тех, кто принял деятельное участие в судьбе поэта ), Тэффи и, конечно же, Саша Чёрный, не сходили с уст богемной интеллигенции. Ближайшие семь лет невероятно популярный поэт будет сотрудничать с такими журналами как "Зритель", "Сатирикон", "Солнце России", "Современный мир" и др. Помимо этого он выпустит три сборника стихов - "Разные мотивы", "Сатиры" и "Сатиры и лирика". И, видимо, начнёт тяготиться приросшим к нему амплуа сатирика ( включая и свой псевдоним, изрядно ему надоевший ), да и вообще столичным обществом. Уже в 1906г. появляются стихи:

Слишком много разговоров,
Пересудов, перекоров.
Бесконечных рассуждений,
Полувзглядов, полумнений…
Слишком много.
...

Слишком много слуг лукавых,
Партий правых, жертв кровавых,
И растёт в душе тревога,
Что терпения у Бога
Слишком много!

Ну а примерно в 1909г. поэт и вовсе прямо говорит о своих "Двух желаниях":

1.
Жить на вершине голой,
Писать простые сонеты...
И брать от людей из дола
Хлеб вино и котлеты.

2.
Сжечь корабли и впереди, и сзади,
Лечь на кровать, не глядя ни на что,
Уснуть без снов и, любопытства ради,
Проснуться лет чрез сто.

Шутка, скажете вы. Нормальное желание человека, измученного стрессами большого города. Возможно. Но уже в 1911г. поэт переезжает из центра города на Крестовский остров, куда, мягко говоря, добираться не так-то легко. Конечно, не "вершина голая", но тоже ничего. Чуть позже он - внезапно - пишет поэму "Ной", глубоко личное и проникнутое очевидными религиозными мотивами произведение. Ну а в 1914г. он совершает, мягко говоря, странный для литературного бомонда шаг - будучи мобилизован из запаса, отправляется в действующую армию в связи с началом Первой мировой. Мобилизованы были многие литераторы ( например, Александр Блок ), но разделять патриотические настроения считалось дурным тоном. Исключениями были публицистика Леонида Андреева, который даже рассорился на этом фоне с другом Горьким, заслуженная боевая слава главного "мачо" русской поэзии Гумилёва и долгая четырёхлетняя служба вольноопределяющегося 2-го разряда Гликберга, который и много позже заступался за своих боевых товарищей, чему свидетельством стихотворение "Русские инвалиды":


Кто больше их имеет право
На светлый угол, тёплый кров?
Союзным братьям мир и слава,—
А русским… придорожный ров.
 
Ужели слову "Человечность"
На новой бирже грош цена,
И танцевальная беспечность
Опустошила всех до дна?
 
Ярлык прекрасен: Лига наций…
Но мы без пышных декораций.
Молчит, не видит… Бог — судья!
Забыть не смеем, — ты и я…
 
Здоров? В труде неутомимом
Насущный добываешь хлеб?
Не проходи ж, потупясь, мимо,
Есть долг превыше всех потреб.
 
Пред горем их наш быт — забава…
Очнись и дай! Не надо слов…
Кто больше их имеет право
На светлый угол, тёплый кров?

На фронте он и встретил обе революции. Как и многие интеллигенты, воодушевлённо - Февральскую и с отвращением - Октябрьскую. В одном из поздних рассказов он вкладывает в уста персонажа такие воспоминания:

"Осталась у меня в памяти до последнего часа серая эта тогдашняя расхлябанность: рев, митинги, казармы и двор вроде всеобщего отхожего места в доме сумасшедших... И всё порасстёгнуто: хлястики, уши на папахах, крючки, погоны, глотки... Даже до сих пор тошнит, чуть вспомнишь"

Забавную историю приводит в своих мемуарах печально известный генерал Пётр Николаевич Краснов. 1 октября 1917г. на приём к нему напросились "помощник комиссара Савицкий, с ним какая-то дама с университетским значком и А.Гликберг, известный поэт Саша чёрный". Далее следует замечательная сцена:

"Они говорили о каких-то библиотеках и чтениях для солдат. Когда я им рассказал, как в глухих деревнях, по маленьким избам, часто без освещения вечером живут солдаты и казаки корпуса, как к ним трудно добираться осенью по распутице, когда и верхом с трудом к ним проедешь - они задумались.
- Но если я сегодня буду читать одной группе, завтра другой, - робко сказала дама.
- Что читать? - спросил я.
- Чехова.
- Чехова? Десяти тысячам человек, по три и по четыре сразу? Когда же вы кончите?
Они уехали"

Надо обладать воистину незамутнённой душевной чистотой и наивностью, чтобы выдумать укреплять воинскую дисциплину чтением русской литературы! В какой-то мере, это и показательно: сборник "Вехи" вышел ещё когда, а интеллигенция так и не поняла его предупреждений.

Октябрьскую революцию Саша Чёрный не принимает. Два года, с 1918 по 1920 он живёт под Вильно, где работает над книгой "Детский остров", а потом уезжает в Берлин. Из эмиграции он уже не вернётся, и в своем отношении к Советской власти будет непримирим не менее чем Бунин:

Есть различные на свете рабы,
Но томиться рабом у родного народа —
Подвиг особого рода.

И, в отличие от его друга Куприна и от других эмигрантов, кипящее в СССР великое строительство никаких надежд в него не вселяет. Он окончательно отказался от Родины. Он помогает начинающим литераторам на чужбине ( в частности, - Владимиру Набокову-младшему ), но на литераторов, приезжающих из СССР, он смотрит желчно. О Есенине он пишет:

Я советский наглый "рыжий"
С красной пробкой в голове.
Пил в Берлине, пил в Париже,
А теперь блюю в Москве.

об Алексее Толстом:

В среду он назвал их палачами,
А в четверг, прельстившись их харчами,
Сапоги им чистил в "Накануне".
Служба эта не осталась втуне:
Граф, помещик и буржуй в квадрате -
Нынче издаётся в "Госиздате".

об Владимире Маяковском:

Смесь раешника с частушкой,
Барабана с пьяной пушкой -
Красный бард из полпивной,
Гениальный как оглобля,
От Нью-Йорка до Гренобля
Мажет дёгтем шар земной.

Честно говоря, эти преисполненные желчи эпиграммы, на мой взгляд, не делают чести поэту. Видимо, и это типично для русского интеллигента - хаять свою страну, пока она не провалится в тартарары, а после - воспевать её. Мудрая Анна Андреевна Ахматова заметила в беседе с Лидией Корнеевной Чуковской:

"Вы заметили, что с ними со всеми происходит в эмиграции? Пока Саша Чёрный жил в Петербурге, хуже города на свете не было. Пошлость, мещанство, скука. Он уехал. И оказалось, что Петербург - это рай..."

Справедливости ради стоит отметить, что и сам поэт нашёл в себе силы на признание:

Прокуроров было слишком много!
Кто грехов Твоих не осуждал?..
А теперь, когда темна дорога,
И гудит-ревёт девятый вал,
О Тебе, волнуясь, вспоминаем,-
Это всё, что здесь мы сберегли...
И встает былое светлым раем,
Словно детство в солнечной пыли...

В конце концов, поэт, обосновавшийся в Провансе, живёт спокойной жизнью со своим любимым жесткошерстным фокстерьером Микки, на знаменитой книге о котором многие из нас выросли, и со своей не менее любимой женой, о которой пришло время упомянуть. С Марией Ивановной Васильевой поэт прожил без малого 28 лет. Всё это время она была для него верным помощником, соратником и первым читателем. Как уже говорилось выше, в жизни этого, не очень-то приспособленного в бытовом плане человека, принимали участие хорошие люди. К сожалению, детей у этой крепкой семейной пары так и не появилось, так что и назвать их семейное счастье полноценным, увы, невозможно.

5 августа 1932г. Саша Чёрный умирает. Вопреки распространённой легенде, вовсе не спасая ребёнка из пожара, а от простого инфаркта. Хотя тушение пожара, в котором Александр Михайлович принимал участие незадолго до сердечного приступа, тоже имело место быть.
Из русской литературы злостный антисоветчик Саша Чёрный исчез надолго. Практически единственное упоминание о нём было в автобиографических записках Маяковского:

"Поэт читаемый - Саша Чёрный. Радовал его антиэстетизм"

Так продолжалось вплоть до 1960г., когда Корней Иванович Чуковский, воспользовавшись повеявшей в стране "оттепелью", вспомнил о старом друге и помог издать в серии "Библиотека поэта" том его стихотворений. Так или иначе, но Поэт вернулся на Родину.

Заканчивая свой очерк, могу сказать, что теперь, когда минули в прошлое и Российская империя, над которой язвительно смеялся Саша Чёрный, и СССР, который так и не принял беженец Александр Михайлович Гликберг, когда прошёл ажиотаж вокруг "возвращённых на родину" имён, можно по достоинству оценить творчество этого замечательного писателя.
Безусловно, он - писатель второго ряда. Большинство его стихов давно и безнадёжно устарели и вне контекста попросту неинтересны. Но некоторые его подлинные шедевры, к которым я отношу, например, "Всероссийское горе", "Ламентации", "Жёлтый дом" и "Жалобы обывателя" - нетленны. Ведь по-прежнему жив тот тип брюзгливого интеллигента-мещанина-обывателя, над которым посмеивался ( а, скорее, - самоиронизировал ) Саша Чёрный. Смены политических и экономических формаций никак не отразились на его существовании. Да и вряд ли когда-нибудь отразятся. Так что мы вполне можем согласиться с мнением Куприна:

"Саша Чёрный жив и переживёт всех нас, и наших внуков, и правнуков и будет жить ещё много сотен лет, ибо сделанное им сделано навеки и обвеяно чистым юмором, который - лучшая гарантия для бессмертия"

И если промозглым октябрьским утром вы, как и я, немножко хандрите, то перечитайте Сашу Чёрного. Ей-богу, лучшее лекарство от осенней меланхолии и сыскать трудно.

                7 октября 2017г.


Ламентации.

Хорошо при свете лампы
Книжки милые читать,
Пересматривать эстампы
И по клавишам бренчать,—

Щекоча мозги и чувство
Обаяньем красоты,
Лить душистый мёд искусства
В бездну русской пустоты...

В книгах жизнь широким пиром
Тешит всех своих гостей,
Окружая их гарниром
Из страданья и страстей:

Смех, борьба и перемены,
С мясом вырван каждый клок!
А у нас... углы да стены
И над ними потолок.

Но подчас, не веря мифам,
Так событий личных ждёшь!
Заболеть бы, что ли, тифом,
Учинить бы, что ль, дебош?

В книгах гений Соловьевых,
Гейне, Гёте и Золя,
А вокруг от Ивановых
Содрогается земля.

На полотнах Магдалины,
Сонм Мадонн, Венер и Фрин,
А вокруг — кривые спины
Мутноглазых Акулин.

Где событья нашей жизни,
Кроме насморка и блох?
Мы давно живем, как слизни,
В нищете случайных крох.

Спим и хнычем. В виде спорта,
Не волнуясь, не любя,
Ищем бога, ищем черта,
Потеряв самих себя.

И с утра до поздней ночи
Все, от крошек до старух,
Углубив в страницы очи,
Небывалым дразнят дух.

В звуках музыки — страданье,
Боль любви и шёпот грёз,
А вокруг одно мычанье,
Стоны, храп и посвист лоз.

Отчего? Молчи и дохни.
Рок — хозяин, ты — лишь раб.
Плюнь, ослепни и оглохни,
И ворочайся, как краб!

...Хорошо при свете лампы
Книжки милые читать,
Перелистывать эстампы
И по клавишам бренчать.


Жёлтый дом.

Семья — ералаш, а знакомые — нытики,
Смешной карнавал мелюзги,
От службы, от дружбы, от прелой политики
Безмерно устали мозги.
Возьмешь ли книжку — муть и мразь:
Один кота хоронит,
Другой слюнит, разводит грязь
И сладострастно стонет...

           ___________

Пётр Великий, Пётр Великий!
Ты один виновней всех:
Для чего на Север дикий
Понесло тебя на грех?
Восемь месяцев зима, вместо фиников — морошка.
Холод, слизь, дожди и тьма — так и тянет из окошка
Брякнуть вниз о мостовую одичалой головой...
Негодую, негодую.. Что же дальше, боже мой?!

Каждый день по ложке керосина
Пьём отраву тусклых мелочей...
Под разврат бессмысленных речей
Человек тупеет, как скотина...

Есть парламент, нет? Бог весть,
Я не знаю. Черти знают.
Вот тоска — я знаю — есть,
И бессилье гнева есть...
Люди ноют, разлагаются, дичают,
А постылых дней не счесть.

Где наше — близкое, милое, кровное?
Где наше — своё, бесконечно любовное?
Гучковы, Дума, слякоть, тьма, морошка...
Мой близкий! Вас не тянет из окошка
Об мостовую брякнуть шалой головой?
Ведь тянет, правда?


 Всероссийское горе
( всем добрым знакомым с отчаянием посвящаю )

Итак — начинается утро.
Чужой, как река Брахмапутра,
В двенадцать влетает знакомый.
"Вы дома?" К несчастью, я дома.
В кармане послав ему фигу,
Бросаю немецкую книгу
И слушаю, вял и суров,
Набор из ненужных мне слов.
Вчера он торчал на концерте —
Ему не терпелось до смерти
Обрушить на нервы мои
Дешёвые чувства свои.

Обрушил! Ах, в два пополудни
Мозги мои были как студни...
Но, дверь запирая за ним
И жаждой работы томим,
Услышал я новый звонок:
Пришел первокурсник-щенок.
Несчастный влюбился в кого-то...
С багровым лицом идиота
Кричал он о "ней", о богине,
А я её толстой гусыней
В душе называл беспощадно...
Не слушал! С улыбкою стадной
Кивал головою сердечно
И мямлил: "Конечно, конечно".

В четыре ушел он... В четыре!
Как тигр я шагал по квартире,
В пять ожил и, вытерев пот,
За прерванный сел перевод.
Звонок... С добродушием ведьмы
Встречаю поэта в передней
Сегодня собрат именинник
И просит дать взаймы полтинник.
"С восторгом!" Но он... остаётся!
В столовую томно плетётся,
Извлёк из-за пазухи кипу
И с хрипом, и сипом, и скрипом
Читает, читает, читает...
А бес меня в сердце толкает:
Ударь его лампою в ухо!
Всади кочергу ему в брюхо!

Квартира? Танцкласс ли? Харчевня?
Прилезла рябая девица:
Нечаянно "Месяц в деревне"
Прочла и пришла "поделиться"...
Зачем она замуж не вышла?
Зачем (под лопатки ей дышло!)
Ко мне направляясь, сначала
Она под трамвай не попала?
Звонок... Шаромыжник бродячий,
Случайный знакомый по даче,
Разделся, подсел к фортепьяно
И лупит. Не правда ли, странно?
Какие-то люди звонили.
Какие-то люди входили.
Боясь, что кого-нибудь плюхну,
Я бегал тихонько на кухню
И плакал за вьюшкою грязной
Над жизнью своей безобразной.