У костерка

– Опять? – дотронулся седой поэт до прорезанного рукава,  до ещё не запёкшейся крови.
Там, у колючего барьера, рысь один раз оказалась быстрее меня, и рана ещё кровоточила. Поморщилась: было больно.
–  Разве я не убила её в прошлый раз?!
Он взглянул мне в глаза и, что-то рассмотрев,  усмехнулся:
– Думаешь покончила с нею – в этот?
Отвернулся, пошёл к своей котомке, достал  мыло:
– Иди, промой. Не хватало ещё здесь подхватить заражение… – и  бросил  тёмный брусок мне. – А я пока займусь чаем.
– «Сладострастие»… – пробормотала я и пожаловалась: – А в моём мире  мы с нею – лучшие подруги!
– «Сладострастие»? – нет. У твоей кошки – другая кличка.
Он из оплетённой бутыли плеснул воду в почерневший от сажи котелок.
– Больше, – посоветовала я.
Седой поэт покосился на меня и добавил.
– Ещё на порцию.
– О-о!
Но я не стала ждать расспросов  – пошла к водопадику. Раз он сразу не сказал мне  имя моего зверя, пусть и сам помучается! И всё-таки, кто она, моя кошка?  – злоба, зависть, равнодушие?  Вот, пока приводила в порядок себя да одежду, и перебирала людские пороки: гордыня, уныние, корыстолюбие? Нет, жадной никогда не была, унынием – не страдала, а гордыня? Какая ещё гордыня у бывшей проститутки! Да и за «гордость» у Данте  отвечает  лев.
И вспомнила удар грома – львиный рык на месте схватки… Как там у Данте? –

…Навстречу вышел лев с подъятой гривой.
   
Он наступал как будто на меня,
От голода рыча освирепело,
И самый воздух страхом цепеня…

Успокоила себя: у Евы – меч. Но представила себе чудовище, способное так… так помяукать… воздух  страхом  цепеня…
И почему их до сих пор нет?! А может, уже ждут у костра? Заторопилась…
Нет, девчонок  не было.
– А анаконда? Анаконда  – это что? – спросила я у Вергилия.
Да, он внял мне, и котелок на костре был полон. И под ним  теперь не тлели сучья, а ясный, яростный жар давали чёрные куски каменного угля.
– Змея – зависть, чаще всего, – ответил он. И спросил: – Так ты не в одиночку?
 – Мы втроём… – пробормотала я.  – С подругами.
Зависть?! У гордячки Тины?..
А потом вспомнила: «…они, старшие, все – в одну капельку», а потом вспомнила: «…бабушка её больше любила…», а потом вспомнила:  «… мои родители в горах погибли, мне и десяти  не было. Меня сестра и вырастила»... И ещё: «…у меня уже есть сестра – ничего хорошего…».
Со мною всё моё детство был самый лучший на свете отец, всю мою юность, а она…
… И ещё вспомнила: «Что же мне делать, певцу и первенцу…». Я не знаю, что это такое – быть младшей сестрой,  с самого рождения быть не первой… Я-то иногда мечтала о старшем брате…
– Никогда не понимал женщин, – произнёс извечную фразу предревний поэт. – Ревность же – она от неуверенности в себе. Как можешь  быть неуверенной в своей красоте – ты?
Ревность? Рысь – это моя ревность?!
– А я красива? – потребовала прямой лести я.
 … вдруг потребовалось мне…
Поэт заулыбался…
– Тут прозой не скажешь, а я никогда не писал о любви… Впрочем, он же считал себя моим учеником… Вот:

…Такой восторг очам она несёт,
Что, встретясь с ней, ты обретаешь радость,
Которой непознавший не поймёт,

И словно бы от уст её  идёт
Любовный дух,  лиющий в сердце сладость,
Твердя душе: «Вздохни...» – и воздохнёт.
                [А.Эфрос]

Вергилий  встретился со мной взглядами,  и… воздохнул.
Не выдержала и я – улыбнулась.  Улыбнулась ему, отвернулась, пошла к костру – там в котле на стенках начали накапливаться прозрачные пузырьки.
– Заварник, заварку! – потребовала у него.
Он отвернулся тоже, нагнулся к своей бездонной котомке, вынул… Формой это было в небольшой колокол, а ручку и носик образовывал  пронзавший его дракон…
– Китайский? Откуда у тебя?
– Да заходил один… Путешественник. Подарил.
– Ты их всех встречаешь?
– А вот заварка… – он протянул  плотный пузатый мешочек… – Их? Вас. Есть на мне такой оброк… Или такая награда… Ведь в лоне вечности, где час похож на час… – человек покачал головой:  – Мы, люди, несовершенны…  Даже после того, как перестаём быть людьми.
– А что лучше? – затаив дыхание, спросила я.
– Не знаю, девочка, – ненавистным словом назвал он меня, а я… мне стало только теплее. – Если б лучше было   с  вами, разве б  мы уходили, а если б –  там, – он вздохнул, – разве бы мы  так тосковали…
– Так… Долго?
– В лоне вечности нет времени, – улыбнулся вечный поэт.
– А что есть?! – ошарашило меня.
– Другое измерение. Другая терминология. Брось… Ты не поймёшь. Никак.
– Нет но…
Он поморщился…
– О, у тебя же по физике была пятёрка! В вашем микромире – помнишь? – тоже невозможные для понимания законы – одна голая  математика. Например,  что такое орбита электрона? 
– Её нет, есть  вероятности… – вспомнила я.
– Вот-вот, сказать умный термин можно, а – понять? Как понять, что если ты знаешь, что он – точно в этой точке, то невозможно точно определить его скорость? А  для вечности  у вас даже терминологии нет. Брось.
Он вдруг напомнил мне нашего физика – тот бы сейчас ещё и по головке погладил!
Отвернулась и  опять взглянула на опушку – никого не было. Всё ещё – никого.  Укутала  заварник  отходящим куском распластанной шкуры. Когда-то, вечность назад, это было лапой. Спросила:
– Кто это?
– Скорпихора, – и не давая мне продолжить расспросы,   добавил: – Да не волнуйся ты так! Уж начальный тест твои ведьмочки пройдут!
– Ты?...
– Сосчитал. Подруги  же – тебе ровесницы? Старших – знаю:  бывает, заходят…  А они по возрасту как раз тебе в родители.
– Заходят? А кто ещё?
– Да мало ли… Тут же не только воины Заставы ходят… Вон, один ваш… странник… Представляешь, без меня даже туда повадился, – качнул он головой в сторону чёрной дыры.
– Наш?!
–Ты его должна знать :

День догорел на сфере той земли,
Где я искал путей и дней короче.
Там сумерки лиловые легли.

Меня там нет. Тропой подземной ночи
Схожу, скользя, уступом скользких скал.
Знакомый Ад глядит в пустые очи…

 – Блок?! Странник? А разве он не воин?
– Нет. Он отказался драться. Просто отказался. И, как ни странно,  уцелел… Он-то уцелел… Бродит теперь – по мирам и весям. Бродит… – и оборвал себя: – Разливай чай, вон твои вышли, - и покачал головой: - А ты ещё тревожилась... Вот уж... профи.
       Я глянула. Они вышли ещё ближе меня - метров сто до нас оставалось, не более. У Тины через плечо были перевязаны кольца змеиной шкуры, а Ева небрежно восседала верхом на льве...
       - Учись, как это делается, - опять хмыкнул Вергилий: - чтоб сразу, окончательно и навсегда.