Дурочка

 К Громовым я просто-напросто напросилась. Ева обмолвилась, что родители с Пригодиными уехали в леса – «побегать, поваляться в последнем снегу».
В снегу? В Москве снега не осталось,   первое тепло уже высушило улицы и тротуары;  первое тепло уже намекало про лето, про летнее солнце, про летние луга, про горячий у моря песок…
Побегать? Босиком, что ли?
– А вы? – спросила я.
Тина поёжилась:
– Да они – с сыном… Он себя плохо ещё контролирует… Старшим-то что, а нам, маленьким девочкам,  жутко. 
Никак не привыкну. Жутко стало самой.  Однако… Это же значит, что Ирины Дмитриевной у них дома не будет…
– Слушай, – тогда сказала я, – а покажи своего Кранаха!
Девчонки переглянулись, и Тина ответила:
– Поехали.
На место водителя Ева тётушку не пустила: чай, не заполночь, ГАИ не спит. Сама она водила своего тигра  на коротком поводке и  предельно бережно. Да и встречные-поперечные с чудовищем за полмиллиона долларов связываться опасались. Так что добрались до места мы вполне комфортно.
Я уже знала, что они живут в центре, но чтоб настолько… Кузнецкий Мост.  До ЦУМа пешком и неспешно – минут десять, до Лубянки – не больше, до Кремля… ну, пятнадцать… Когда-то это было доходным домом, потом – коммуналкой, теперь стало… Заповедником, что ли… По крайней мере майбах девчонок  здесь особо не выделялся – среди своих он был здесь. Да и не пускали сюда чужих – вход во двор неброско изнутри перекрывал шлагбаум,  охрана.
– Квартира моим родителям досталась… – и Тина как-то двусмысленно улыбнулась, – по наследству. В девяностые попытались нас выселить… – и она опять скривила губки. – Раз попытались и больше потом не стали.
– Квартира? Уже тогда? Не комната?
– Нет,   ту  коммуналку расселили ещё до нас. Для другой…  принцессы.
Странно прозвучало последнее слово – совсем без насмешки или сарказма.  Словно бы – повседневным термином.

Особой роскоши внутри не было – удобно, красиво, функционально. Зато не тесно.  Девчонки  похвастались   своими спальнями, ещё имелись спальня родителей, будуар матери, кабинет отца, гостевая, гостиная… Впрочем,  в комнаты старших меня не пустили – заперто. Да мне хватило гостиной, потому что картины в ней…
– Но это же не может быть Врубелем! – запротестовала я. Потому что не Врубелем это быть не могло.
– А вон то – не может быть Шагалом, а вон то – Гончаровой. А вот это – Чюрлёнисом…
– Кто она?
Можно было и не спрашивать. Карее пятнышко в зрачке сомнений не оставляло. Однако на полотне пятнышком оно не казалось – оно казалось карим провалом.
– Бабушка. Прабабка, если точнее, – ответила Тина. – Графиня. У нас  всё детство при ней прошло. Она погибла только  в 91-ом…
– А мне – пра-прабабка,  – добавила Ева. –  Представляешь, погибнуть в бою в сто десять лет… А здесь ей двадцать три.
– Она её больше любила, – пожаловалась Тина.
Но я не стала заморачивать голову их семейными отношениями, я не могла отвести взгляда от портрета:
– Но ведь все его картины – наперечёт!
– Да,   в клинике, на людях   он  тогда писал и переписывал, исправлял и снова переписывал «Азраил».  Его убеждали: нужен натурщик, ему предлагали найти…
– Кто предлагал? Она? – кивнула я на портрет.
– Она говорила,– ответила Ева, –  что как-то и Они заглядывали… Но он твердил:   у меня есть я, и мне – хватит…  А она…  Да всё равно его бессонница мучила!..  А она  потом  уже, уже  мне  говорила: «Кто б мне сказал, что тот год  был вершиной счастья моего!»… Ещё она говорила:   «Кто б мне сказал, что это и было – счастье.»  И еще: «Смотри, не обознайся, смотри, не прозевай своё!»
– Она была –  с ним?!
– Нет, с прадедом, с пра-прадедом – с графом Александром. Он погибнет в японскую под Порт-Артуром. В 903-ем  они доживали  последние месяцы вместе.
– А художнику… Помочь, подлечить художника натурщица ваша  не могла?
– Как бы не наоборот… Бабушка подозревала, что Рыжая ему пару своих рисунков показала…
– И – превзойти?!
– Хотя бы – сравняться. Помнишь, есть легенда, что однажды кто-то зашел в мастерскую Врубеля совсем уже  перед выставкой и увидел нечеловечески прекрасного Демона… Но художник  попытался и ещё улучшить… И стало, как сейчас.

Рисунок школы Кранаха висел в гостевой.
– Почему не у тебя? – удивилась я.
– Что-то неладно с ним, – пожала плечами Тина, – тревожит по ночам, засыпать тяжело стало. И сны  стали… какими-то чересчур уж  яркими…  А это бабушкина комната была – отсюда ничего не вырвется.
– Тёмная комната? – вспомнила термин я.
– Ну что ты! Как бы она сама здесь тогда выживала? Здесь другое, здесь защита, а не ограничение.
Что-то добавила ещё и Ева, но я не прислушивалась – я смотрела, смотрела, смотрела… В северном Возрождении мне ближе не гении, а их наследники. Гении показали, что Земля – это творение Неба, что Вечность – она состоит из мгновений, что Христос – он жил среди людей, среди нас,  что, может, неузнанный,  бродит меж нас и ныне. Вот следом  мастера и начали пристально разглядывать нашу ежедневную жизнь – как ежедневное чудо. Разглядывать её, удивляться ей,  любоваться ею, разрисовывать её… Вот и  в этом Эдеме был не ужас измены, а… А вкус райского яблока. Не последний миг бессмертия, а бессмертие мига. Очередного, одного из – из нескончаемой их череды, что растворенных в прошлом, что в неуничтожимом  будущем.  Вне предчувствий греха, смерти, Ада…
Остро захотелось рисунок – себе, в свою комнату. «Дарёное не дарят», – всплыла в памяти детская поговорка.
– Хочешь фокус?  – заметила, что я отвлеклась, Ева.
– Нет, – отказалась от суетного я.
– А удивиться? – подзудила Устинья.
– Ещё? Думаете, получится?
«После Врубеля? После мгновений в Эдеме?»
– Садись в бабушкино кресло!
Кресло стояло перед туалетным столиком, перед большим зеркалом.
Села. Наверное, оно было из времён, когда прабабушка Тины жила в позапрошлой нашей стране – в царской России. Необычно было сидеть в нём – как-то незнакомо удобно.
– Теперь смотри через зеркало на рисунок.
Да, отсюда  его не заслоняло ничего. Чуть далековато, разве что.
– Приглядись к деревьям.
На горизонте художник рассмотрел нечто вроде ёлки, а ближе…  Яблоня ни одним листочком не заслоняло его – его лиственного взрыва, его солнечной лёгкости. С другой стороны яблони в небе летели птицы, а над деревом не было ничего, только словно бы нависало соблазном яблоко.
– Ничего не напоминает?
Напоминает… Да нет же! Оно слишком переполнено светом, в нём совсем нет сумеречности! В нём нет застывшей вековечности – оно всё словно из мгновенностей импрессионистов, оно… 
Я  рассмотрела летящую в его ветвях бабочку, услышала ветер, почувствовала запахи незнакомых цветов…
– Есть! – сзади выкрикнула Ева.
Я оглянулась…
– «Обманули дурака на четыре кулака», – вспомнилась ещё одна детская поговорка.
– Обманули дурочку на четыре курочки! – засмеялась Тина.

Сразу за лёгкими  тенями эдемского дерева возвышались сумеречные деревья.