Soul de couture

Береги меня так, как хранят огонёк в непогоду, 
не потому, что я хрупок, нет слабости в трещине мира, 
в кою вошла молния, свет свой оставив навек, 
и ошибкою было названо то, что дышать научило 
горлом, стиснутым страхом, и ныне я ведаю твёрдо: 
ошибка — лишь правда, явившаяся слишком рано, 
и если настанет нелёгкий час, дай мне крылья, 
но не перистые, а те, что плавятся в горниле чувств, 
и те, что рождаются в бездне меж «я не могу» и «я всё же иду» и заплати за всё, но не пеплом, не звоном пустоты, 
а каплей внимания, горькою нотою той, что звучит, 
когда постигаешь внезапно: тебя не предали вовсе, 
но ты переросла ту любовь, как дитя переросло одеянье, 
и ты умеешь ценить дары, и заботу, и лесть, 
и слова «ты прекрасна»,  но более прочего ценишь 
моё молчание, коим я плачу, когда не могу уже плакать, 
и взгляд твой, расширенный тьмою, когда я застываю, 
Знаешь то, что нельзя запечатлеть на стекле или плёнке, 
можно вдохнуть, как озоновый дух после гроз тишины.


Вот она, истина, облачённая в плотную паузу,   
ты рассыпалась в прах и из праха восстала иною, 
и ныне я в ответе перед тобою, преданный чувствам, 
перед каждым «я боюсь», что я заглушал не шампанским, 
но сладким вином, заливая гортань, чтоб не слышать рыданий, 
перед каждым «я один», что я прятал под маской, как лик под покровом,  я понял, что 
 любить надлежит искусно, но искусство не в жесте руки, 
а в том, чтоб не отвратить свой лик, когда любовь перестанет быть сладкой, 
и прощён я сердцем, ибо сердце есть храм, и в тот храм 
вход лишь по пропускам, что выжжены на коже следами,   
о, сколь терпко искусство прощения, сколь тяжко бремя ответа, 
когда каждый твой страх, как свиток, развёрнут перед душою.



Когда же внутренний мир, подобный подиуму, треснул, 
и каблук мой застрял в расселине,  ах, толпа замерла, 
и восторг её полнился ужасом: «Ныне падёт она!» — 
но ты не падаешь, нет, — ты снимаешь туфли, и ступаешь босою, 
и тернии режут подошву, и заросли цепляют за лодыжки, 
и кровь выступает, но кровь та  не боль, а лишь след на пути… я не иду к выходу, нет,  я иду к источнику, 
к тишине, что не в зале, но в недрах груди, где зеркал уже нету, 
где образы тают, где прошлое, бренд, и история, травма, успех — 
всё это становится пеплом, и остаётся лишь Дышащий, 
дрожащий, живой… ты человек, наконец, без прикрас, 
и имя твоё — не имя, но выдох, и плоть твоя является эхом ко мне.



И так сквозь тернии к тишине, ибо  лечит 
молчанье, в котором ты слышишь, как бьётся твой пульс без цензуры, 
без масок, без «как надлежит»,  и там, где впервые дыханье 
становится полным, там, где любовь не по меркам кроится, 
но рождается из хаоса, самобытно, как та Афродита, 
что вышла из моря и пены,  и там ты играешь роль, 
но вдруг замечаешь, что роль эта стала тобою самою, 
не идеальною, нет,  но прекрасною в самой неправильности своей
… искренность, выставленная на всеобщий позор, 
есть разрыв тех швов, за которыми ты хоронила себя,   
и сквозь всё ты идёшь к себе, но не к той, кем хотела бы стать, 
а к той, кем была до начала всех «нельзя» и «стыдно», 
до того, как тебя обрядили в одежды чужих ожиданий, 
и финал наступает без поклона, ведь поклон был бы ложью, 
и я не благодарю,  благодарность есть цепь, 
и я не прощаюсь, ибо прощанье есть малая смерть, — 
я остаюсь, погружённый в тишину, что объемлет все звуки, 
вместе с собою, с печалью, с любовью, что стала крылами, 
и крылья те выросли прямо из шрамов, как лавр из земли, 
и голос мой больше не шепчет, — о нет, он поёт, 
даже если никто не внимает, и тем более, если не слышит
 пение … Оно не для уха, но для самой той бездны, 
что ждёт в тишине,  и я знаю, что кто-то там ждёт непременно, 
как ждёт горизонт корабля и ждёт рана свой нож. В этом молчании, полном грядущего света, 
я остаюсь навсегда, ибо вечность не там, где часы, 
но там, где ты слышишь, как бьётся твой собственный пепел о ребра.