Чужой

А, да, я без тебя никакой,
Душевно раненный,
Не дружу с головой.

Глаза её, что с синевой,
Без них изгой,
Как за стеной.

И как тот пёс сторожевой,
Не сплю ночами,
Только вой.

На небе месяц, весь литой,
И месяц август
Уж восьмой.

Как без системы корневой,
Один барьер языковой,
И волосы все с сединой.

И мне не пахнет тут весной,
Лишь только вьюги,
Дверь закрой.

И не скажу, что хватит, стой!
Опять по этой кольцевой,
И с мясом, с кровью, с глубиной.

И не найти уже покой,
Чужой, затоптанный толпой.
А, да, ты помнишь: никакой.



АВТОРСКАЯ РЕЦЕНЗИЯ

Это стихотворение — попытка зафиксировать распад личности после потери значимого Другого. Оно сознательно выстроено как цепь коротких, рубленых образов — не потому, что не хватило слов, а потому что боль фрагментирует сознание. Каждое трёхстишие — это отдельный снимок внутреннего состояния, сделанный без ретуши.

Ключевые опоры текста:

Конструкция «без». Заглавное «без тебя» эхом отражается в «без них» (глаз), «без системы», «без весны». Исчезновение другого человека равносильно утрате основы мира — корневой системы, неба, языка.

Физиологичность метафор. Состояние передаётся не через абстракции, а через телесные образы: «с мясом, с кровью», «седина», «вой» сторожевого пса. Это боль не как эмоция, а как биологический факт.

Ритм как симптом. Короткие строфы с прерывистой рифмой имитируют сбитое дыхание. Строка «И месяц август / Уж восьмой» намеренно вынесена в отдельную строфу — это хронометр боли, где время остановилось, но календарь продолжает отсчёт.

Циклическая композиция. Фраза «никакой» в начале и конце создаёт эффект закольцованности в безысходности. Герой не развивается — он констатирует.

Что скрыто за образами:

«Пёс сторожевой» — не романтический образ, а указание на вынужденную бдительность, невозможность расслабиться.

«Барьер языковой» — проблема не в незнании языка, а в утрате способности к диалогу с миром.

«Кольцевая» — дорога без выхода, где боль воспроизводится по замкнутому кругу.

Это стихотворение — не о любви, а о её отсутствии как экзистенциальной катастрофе. О том, как человек становится «никаким», когда исчезает зеркало, в котором он существовал. Финальное «А, да, ты помнишь...» — не вопрос к адресату, а горькая ирония над самим собой, последняя попытка обрести форму через память другого.

Текст не претендует на утешение. Он — документальное свидетельство.