лето

Ты снился мне десять лет и тринадцать зим — казался ненастоящим и эфемерным. Во сне моём ты холодным мечом разил всех злых и ничтожных, ты остужал инферно, во сне моём ты вставал на защиту тех, кто был слишком слаб и немощен защититься.

Легко улыбался, шёл по речной воде, затянутой льдом.
Не пели, замёрзнув, птицы, —
и мир не дышал, заждавшись, забыв, застыв, и я застывал в беспамятстве, наблюдая.

Когда ты пришёл, закончились эти сны.
Я слышал лишь раз в чириканьи птичьей стаи заблудшее эхо старой седой зимы, которую мир тащил за своей спиною. Ты очень хотел от грязи его отмыть, поэтому, возомнив себя новым Ноем, вдруг выпустил холод, не тяжеливший рук, на листья, — и те пожухли и пожелтели.

Зима начала средь лета свою игру.

От мира остался остов, осталось тело, всё вымерзло вмиг, и стало белым-бело. Ты шёл по воде и горько молился небу; мой гнев был так ярок, что не хватало слов, — я говоруном и в лучшие годы не был — а прямо сейчас дар речи пропал совсем.

Всё грозней молчало небо и вдруг сломалось — ты тут же бежал, оставив меня висеть над бездною льда, и холода было мало, чтоб вытурить пламя ярости из меня. Я ветру сказал: пожалуйста, помоги мне, — и лёд растопил; сжёг всё, что могло пленять, шагнул в темноту, в которой живое гибнет, зажав в кулаке весь свет, что в себе нашёл. Искал тебя там, в заброшенных подземельях, — душа, дребезжа, тревожила старый шов.

Сейчас в то, что ты мне снился, так сложно верить:
мой свет всё горит, приказывает, зовёт, и пламя, как кошка, мягко ладони лижет.

Я так не хотел ненавидеть тебя, но вот —
стою среди льдов
и бешено ненавижу.