Второй акт в центре Токио. 2017

Похоже, нам всё ещё шестнадцать (тысяч лет)
и это всё
что мне нужно знать.
В центре Токио я хороню того, кем так хотел
когда-то стать
Я чувствую, как мои слова перестают тебя, как когда-то
восхищать
В центре Токио я хороню того,
кого обещал
защищать

От критических
атак неизбежных панических 
что приходят
благодаря
психотропным смесям в твоей личности
И не вычислить математически
красоту, что пытается выманить души, влюбленные в ограниченность истерически,
а что до творцов,
вроде нас с тобой
то мы как один ослеплены своей сутью лирической

незаживающих
повреждений
не выдержал тот,
кто обещал мне
не исчезать
В центре Токио
я слёзно смотрю на того,
кем так хотел стать
а солнце с рассветом высушит слёзы лучами
и я продолжу страдать
мир вокруг продолжает спокойно на месте стоять.

мир вокруг неизменен и он никого не хотел так жестоко пытать,
в центре Токио так много душ...
им становится нечем дышать

в сотый раз разрываюсь от плача над трупом, который был мной две минуты назад
в сотый раз я не знаю что делать и снова смертельно напуган, наверное, это мой ад

листать строки, которые были написаны
в абсолютно иной атмосфере
Мои раны насквозь пропитались приятными вымыслами
и идеями
В центре Токио я смотрю на труп того,
в ком я поселил нашу юность 
Тебя одну
я сюда привел,
ты спасешь его, если любишь.

Раздроблены плитки на площади,
где гуляли
час назад девушки и парни
Мы были ночью там, я
ждал тебя до волны ударной
юные души, что были убиты,
не разлагаются и не пахнут
во внутреннем мире, 
где всё ждет второго акта...

Словно монстры,
что живут среди нас
Я наполнен
темнотой многоликой
На твой голос
иду сквозь эти чертоги
Древний холод
ласкает мои ноги

Словно монстры,
что живут среди нас
Я разорван
тем, во что влюбился
На твой голос
иду сквозь эти чертоги
Я разрушен,
тем, что сам построил

ну и что?
может быть,
никогда я не перестану циклично страдать
и теперь
в центре Токио
нас ждет битва,
исход которой
не угадать...


ну и что?
может быть, я не научусь контролировать это безумие вовсе
и теперь,
моей юной душе,
которой всего лишь шестнадцать
тысяч лет
неважно, что будет после