Метафизические проститутки

Речь пойдет и Витечке Саморукове, его друге Сёмочке Пискунове, Лидичке Тесёмкиной, Тошике и Ермолине. Люди они простоватые, из народа, однако образованные, и умиленные благодатью метафизической. В пучине сей благодати и годов умиленного поиска самопознания и тесного общения и родились некие воззрения сугубо индивидуальные, прозревающие удивительную и скомороше не мирскую концепцию, назовём её концепцией "личного ничто".
Сёмочка Пискунов любил поэтизировать над бытием, кропал стишочки, подписывал заголовки и в блокнотик; потом нёс блокнотик Лидичке, и они вместе читали в скверике, прогуливались за беседами об устроении вселенной, о предназначении высоком человека, о революциях духа и метафизике. Он походил на вечного студентика в синем свитерке, выглаженных брючках, любил Мопассана, и Достоевского, порой мог часами говорить о Кафке; гладенький и с маслянистым пробором, волосики он зачесывал на редкость аккуратненько, будто в растрепанности некой видел угрозу миропорядку и общественным отношениям, однако глаза его выдавали едкую каверзность под приматом банковского служащего, и в их цепком крысином поиске обнаруживался борец за справедливость и высокие идеалы, и несомненно потуги сии несоразмерно трогали Лидичку, несостоявшуюся нимфоманку, она так себя любила величать; потому как говорила, что мир претерпит сексуальную революцию, и лишь те немногие оставшиеся в стороне и смогут выжить, не растленными в чистом сознании, "личного ничто". Сёмочка прекрасно понимал её, они когда-то ходили в садик вместе, выросли в одном дворе; а в его юности она стала первой девушкой, на которую он мастурбировал, как трепетно он любил вспоминать это время, чистоты и незапятнанности бытия, с каким потом переполохом в душе, раскрасневшись и переполненным от избытка нахлынувших чувств, признавался ей в этом чуде в скверике неподалеку от их двора, как он открывал метафизику "личного ничто", как связывал эти вне материальные оргазмические токи в единую концепцию, и так тронул её этими своими интеллектуальными находками, этим личностным прорывом, что вызвал в ней неподдельный глубинный интерес. Лидичка любила читать, Шопенгауэр и Шпенглер, Хайдеггер и Ясперс, она порой открывала на какой-нибудь странице и начинала читать, ей нравился состав фраз и речевых оборотов, смысл представлялся размазанным тонким слоем по ломтю хлеба; она бежала на кухню и тотчас делала себе бутерброд с маслом и икрой мойвы, чтобы достичь большей осмысленности и погруженности; и так за бутербродом продолжала штудировать грандов или не грандов. Лидичка делила философов на грандов и не грандов, к примеру, Кант - гранд, Фитхе - не гранд, Гегель - гранд, Гуссерль - не гранд, Платон - гранд, Юм - не гранд, и так далее; суть деления была довольно непостижимой, Лидичка и сама не понимала её, однако всегда точно могла определить и отсеять грандов от не грандов интуитивно.
Вот и сегодня, Сёмочка, вдохновенно осенённый бежал в скверик с синим блокнотиком, в нём собрались новые стишки, которые он с нетерпением уже предвкушал, как поведает Лидичке. Лидичка, в строгом плащике и с зонтиком уже сидела на знакомой лавочке, метафизично отстранившись от реальности, будто, всё окружающее её пространство, некая помеха чистому духу и недоразумение, от которого нужно быть в стороне, и по возможности не замечая движения его вокруг, сосредоточенно смотрела в кроны проступавших деревьев. Сёмочка уже издали узнал её и несколько паралитично хохотнув, устремился к ней, нервозность его будто контрастировавшая с явленностью себя миру, могла показаться резкой и взвинченной, однако взгляд прохожего, упавший на этого судорожного человечка, сразу отсеивал угрозы с необходимой точностью констатируя "артистик", или "поэтик", или "студентик".

- Сёма!
- Здравствуй!
Они легонько поцеловались в щечку по-дружески.
- Что-то ты сегодня на себя не похожая, - пошутил Сёма, его брови разбегались в невысказанных дифирамбах, они давно не виделись, и некая струна, которая натянулась за время их невстреч, сегодня с треском должна лопнуть и рассеяться всплеском метафизического счастья.
- Ты стал таким неуловимым и непостижимым; приходится охотиться за тобой, как за огненным кроликом, - уже похолодев после прилива крови выпалила Лидичка.
- Вот! Вот! Это чистый дух, это тот самый чистый дух, которым философы испещряли свои труды!
- Аха-ха-хах, - засмеялась Лидичка, её веселил Сёма своей курьёзной энергией, неподдельно забавлял её своими выпадами на воображаемых собеседников, он словно отделялся от метафизической труппы и становился свободным актёром, "вещью в себе". 
- А ты совсем не меняешься, как я погляжу, занозно тризна, и метафизично скрупулезна? Наверное, съедаешь по авокадо каждый день, для солевого баланса, ммм, словно Чилийские футболисты? - шутил Сёма.
- А ты откуда знаешь?
- Про что?
- Про роман с Сантьяго.
- Чилийский мачо из Вальпараисо?
- Ну, хватит, Сём, ты шутишь безвозмездно, как ты мил, право, - она теперь улыбалась; словно фарфоровая статуэтка ожила, на её лице скользили блики Солнца, пробивавшиеся сквозь просветы ветвей и листьев.
- Что бы нам обсудить? Может быть теорию образования новых сверхзвезд, или психолингвистический анализ Фейерабенда?
- Вот, его как раз и стоит обсудить, сощурила глаза Лидичка, как раз-таки Пол Фейерабенд!
- Примат научной доктрины и анализ генезиса структурных полей?
- Сёма! Не отлынивай, давай-давай препарируем Доктора Живаго при помощи Фейерабенда!
- Аааааааааа... я не читал Фейерабенда, это невозможно, на мой взгляд, именно этот труд его нигде не достать!
- У меня он есть, - ухмыльнулась Лидичка, - ладно, это скушно, наука не блещет прорывами, одна словесная каша сменяется другой философской кашей, и тому подобное, терминологическая бутафория на дне гностицизма, познавательные структуры и логосы, гипотезы и опровержения; анализ структур и выделение семантических полей. Это походит на пляску мертвого члена; вся эта словесная пурга, будто макабрическая пляска мертвого члена и изжитого логоса, - подвела она.
- О, да, ты попадаешь в унисон; только вот намедни об этом писал стихи! - воскликнул Сёма.
- Правда? Так скорее, скорей декламируй, и пусть горят кострами эти тома человеческого тщеславия и напыщенного застенками катехизиса.
Они мерно пошли по скверику, и Сёма открыв свой блокнотик принялся декламировать свои стихи:

С голым пенисом гуляю по скверу,
И жужжат стрижи на столбах,
И большие жирные мухи летают,
Сквозь листву гремит Оффенбах,

Розоватая тканая блузка рассвета,
Льнёт к грудям, и соскам, и снам,
Молока мне напиться в канаве,
И размытым хлебалом припасть;

К бурдюкам облаков и лепнине,
Чреслам неба; чалме Адрастеи,
Завывать в болезненно синем,
Воспевать истошность и страх..

Сёма, притих, его голос несколько контужено оборвался, как будто шея искала петли в пространстве, но не находила и сконфузилась этим происшествием. Лидичка, лишь внутренне возгораясь, лишь руками помогая выразить волну ощущений, молча и многозначительно посмотрев на Сёму, давала понять, что тронута, чтобы он продолжил это внутреннее ликование, слегка кивнула и прикрыла веки. Сёма продолжал.

За порогом незыблемой смерти,
На молу губительных сфер и препон,
Восстаёт мой член из забвенья,
На индийском слоне с неведомым боем;

Пурпурным флагом плывет в небеса,
И по прериям пара диких мустангов,
Клубом пыли и пепла блицкриг,
И с тоской, заключенной в пределы,
Разбивается мозг о небесный гранит;

Вновь залитое кровью пространство,
Убаюканным маревом сонным тепло,
Сеет клубни солнц и звезд толоконца,
И чернеет дырой распоротый рот.

- Ах, - вырвалось у Лидички, как это метафизично прекрасно, как это жестоко и мило, - ты такой талантливый, большой мальчик!!! Сёмочка, Сёмочка, и она захотела его поцеловать, но, Сёма не видел её, не слышал её, он будто сражался, одержимый каким-то демоном, он будто сквозил в пустоту глухим грудным стилетом; его губы искривились, и он словно покорёженный застыл как манекен...
Лидичка положила руку ему на грудь, сердце Сёмы колотилось как лягушонка в Коробченке.
- Ничего, ничего, ну, будет, будет, - успокаивала его Лидичка, - очень недурственно и свежо! Мне нравится, - заключила она.
Однако Сёма продолжал, нисколько не успокоенный, будто до конца исчеканивая какой-то неведомый потир и побег смысла и жеста.

На могильных плитах землистых,
Прорастут семена вящих маков и рун,
И усопших цветов тельца икебаны,
Словно мумии черной плывут рекой,

Вязнут в них детские взоры и комы,
И младенцев трупы качают лотки,
Раздосадованные проститутки,
Погребенные прахом земли и тоски;

Полусгнившие урны глаз наблюдают,
За пролитым богом смердам причастием,
Крематорий нарциссов протух и пророс,
И вживается вселенская жаба рассветом;
И впивается под кору млечный наркоз!


- Сёма! Сёма! Сёма! - трясла Лидичка его за локоть и чуть не кричала в ухо, - Сёма, какой ты молодец!
А Сёма побелев от припадка, раскачивался словно маятник, словно качающийся на шарнирах белый голубь и фанатично закатив глаза втягивал тонкими ноздрями воздух, как втягивают пар кони после дикой живой скачки.

(стилизация, навеяно многоуважаемым Ю.М., продолжение следует)


* Картина, Илья Сергеевич Глазунов.