Вокзалы

Вокзалы.Ругань.Тоска по дому.
Кровавые драки.Жажда хлеба.
Вот я, голодный, иду по перрону,
Смотрю направо и налево.

Я иду. Выражения? К черту! Не надо!
Воля в складках суровых на лбу.
Злость в обрывках крепчайшего мата.
Ты - в жестоком и потном бреду...


1968.



Там на Бутырской возле Савеловского.


   Сегодня получил письмо из мест не столь отдаленных от Альфреда Лучинского по кличке "Паскуда". Он писал мне как еврей еврею.
    Нас осталось в стране двое,
девочки наши давно проживают в Израиле и США.

  " Здравствуй Саша! Нахожусь я где, ты уже знаешь.Сначала напишу, что у нас за зона.Здесь находятся, которые раскрутились в лагере и побегушники со всей России.
Работа у нас такая: лесоповал,разделка, шпала и тарный цех.Уходим затемно и возвращаемся в темноте.
   Сашок, когда будешь писать мне, то слова блатные не употребляй, а то цензура не пропустит письмо.Как деля на Уголке? Как Клапан,Джонни, Поляк и прочие?
   Учусь я в десятом классе, закончу полугодие на четверки.
  Саша, если Клапана не забрали в армию, возьми у него пять рублей,он мне должен.
Бухни на ни х с кем хочешь.Напиши, не освободился ли Лазарь, а то мне за него пацаны в тюрьме говорили, что он Гребень.
  Да, позвони Люське с фабрики "Свобода"и узнай адрес Светки.Скоро один пацан освобождается и заедет ей в ту ерунду! Извини за почерк,очень спешил.
  С приветом, Альфред. 

8 декабря  1969 года."




  Я в тюрьму не сел, потому что нарушал законы умеренно и аккуратно.
  Совратил меня сосед по коммуналке Юлий Лазаревич, библиофил.
  По его совету я записывался во все районные библиотеки Москвы.Скромного застенчивого очкастого еврейчонка обожали библиотекарши бальзаковского возраста.
   Я выполнял планомерно и методично заказы Лазаревича, например:
  - Сашенька, дружочек мой любезный, у меня не хватает до полного собрания Антона Палыча тома 1957 года издания, н6ачинающегося с письмеца Любови Яковлевне Гуревич...
   Я шел в библиотеку,брал том фантастики , а на животе под рубахой выносил нужный томик.Платил он без вопросов.Если бы я наглел, тащил много и сбывал на улице, то рано бы или поздно сгорел.

  Юлий Лазаревич был героем гражданской войны. Пятнадцатилетним подростком он по
рекомендации Укома комсомола в качестве писаря участвовал в продразверстках.
Чоновский отряд попал в засаду.Командира и комиссара кулаки зверски убили.
  Трясущегося от страха подростка выпороли плетьми на конюшне так, что жиденок  потерял сознание.
  Он предусмотрительно запасся справкой в уездном Чека, что он пострадал от рук эксплуататоров трудового народа. Эта бумажка , спустя много лет, принесла ему персональную пенсию республиканского значения.


 Я, Саша Робленович-Кибнер не сел в тюрягу, не получил удара финкой, не умер от передозировки наркотиков.Мое сердчишко с пороком митрального клапана спасло меня от гибели в горах Афганистана. Не могу удержаться от еврейских штучек - любви к уменьшительным - сердышко, времечко и прочая дрянь.
 Размышляя о своем везении, я шел куда глаза глядят,оказавшись возле здания бывшей гимназии, ныне школы рабочей молодежи.Пустое гулкое здание. Вспомнил стихи одноклассника Коли Лукьянова, работника чулочной фабрики. Он выносил с нее заготовки носков, не зашитые внизу в области пальцев. Мы зашивали эти изделия сами и благополучно носили, съэкономив в совокупности , учитывая многочисленность нашей капеллы немалые деньги.

  Я вхожу в тот класс проклятый и сажусь за парту ту,
  Где сидел мой друг когда-то, заполняя пустоту.
  Он умел решать задачи очень быстро и легко.
  Их я списывал удачно,сидя здесь недалеко.
  Но теперь иное время, я сейчас сижу один.
  А вокруг тупое племя непонятливых дубин...



Мы тогда все жили на
Бутырской улице у Савеловского вокзала. Этот вокзал мы именовали Баном имени святого равноапостольного Савватия Савелы.Его мы представляли мрачным средневековым инквизитором с сухим фанатичным лицом и с глазами, дико ненавидящими все живое, а поэтому плотское и грешное.Типом вроде Савонаролы.

  Поезда от Савватия шли в никуда, в объезд центра Руси, по бывшей Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороге навстречу стеклянно-железным дебаркадерам и конкорсам далекого Царскосельского вокзала, на парадной лестнице которого скончался крупнейший поэт серебряного века Иннокентий Анненский.
  С Ленинградского вокзала составы шли на Ленинград. От глухого Савватия на таинственный достоевский Санкт-Петербург.После одной из таких поездок я написал сочинение "Патологическая анатомия психологического направления" о романе "Бесы".

  Наш преподаватель литературы Юрий Арнольдович воспитывался в Австро-Венгрии в
иезуитском  пансионате, где воспитанников пороли розгами, смоченными в соленой воде.В Вене успел послушать лекции Фрейда. Попал в русский плен под Перемышлем.
В Гражданскую комиссарил в Красной армии.В тридцатые за троцкизм отсидел лет десять.
Он говорил, что скорее возродится Австро-Венгрия, чем Санкт-Петербург.Не дожил старик до невероятных времен, когда на кровле Витебского вокзала появилась металлические буквы сложившиеся в слово "Петербург"...

    Из преисподних бывшей столицы СССР, из инфра-Москвы голоса тех, кого уже нет с нами, как Люськи, ставшей медсестрой в Афгане.Из-за ее персей и ланит застрелили туземного офицера, списав его на моджахедов.
  Я ставлю пластинку, закуриваю "Парламент"в отместку за советскую юность, когда мы курили "Шипку" за четырнадцать копеек,испепеляя бронхи. Закрываю свои красивые очи. Голос Аллы, голос империи: "Ах, Александр Герцевич, на улице темно.
Брось , Александр Перцевич, чего там - все равно!"Из мрака черненковской маразматической эпохи безвременья...