Средь бела дня

Средь бела дня,
Он сумку свистнул.
Дверь закрывалась,
Но он протиснул-
Своё стройное тело и трофей.
Он парень чёрный,
С душою белой,
Он тоже хочет
Наказывать ротозеев,
И жить свободно,
И не старея,
И он за мир и дружбу
Но без злодеев
И он совсем не против евреев.
-Держите вора!-
Кричала дама.
-Ну где ж культура!?-
Шумели люди
-Она ж не дома,
-Она в сабвее
-Мы все тут жертвы,
-Но не звереем.
В том то и дело-
Она туристка,
И не из Думы
Там документы
И все прописки,
И вся  сберкнижка.
В полиции спросили,
голоса не поднимая:
-Кто Вы такая?
-И где бумага?
-Что Вы есть Вы
-А не другая?
- В своё посольство
Скорей идите
И подтверждение принесите.
В посольстве
   русском всегда
так узко и очень
    тесно,
  Но интересно:
Там всем командуем
  -Швейцар,
Смотрит на вас
Как Грозный на татар.
Её спросили:
-У Вас украли
Все документы,
Но Вы нам
справку принесите
Где и как это так
получилось
И где Вы были
на момент Союза
Распада,
Ах в Узбекистане,
в длительной
     командировке.
Вот туда и езжайте
-Ах денег нету,
Ну нынче у нас у всех
Напряг с бюджетом.
‘’И пошла она солнцем палима
  Разводя безнадёжно руками…”
Как трудно быть странницей Рима?

Рецензия на это стихотворение

Это стихотворение производит сильное впечатление именно потому, что в нём зафиксирован не просто эпизод, а опыт системной уязвимости человека перед бюрократией, границами и распадом прежних государственных структур. Оно балансирует между личным воспоминанием, социальным свидетельством и почти документальной хроникой, что придаёт ему особую напряжённость.
Название «Средь бела дня» сразу задаёт контраст: речь идёт о событии, которое происходит не в тени, не в исключительных обстоятельствах, а в самой обыденной реальности. Однако эта «обыденность» быстро превращается в пространство абсурда и правовой ловушки, где человек оказывается между институциями, не признающими его существование без бумажного подтверждения.

В основе текста — не только эпизод кражи, но и более широкий опыт постсоветской и миграционной неустойчивости. То, что вы описываете в предисловии, напрямую связано с поэтической тканью: невозможность получить паспорт, замкнутый круг требований «принесите справку, что вам нужна справка», ощущение потери юридической реальности личности. Это делает стихотворение не частной историей, а отражением исторического слома.

Художественно текст построен как чередование сцен: уличный эпизод, реакция толпы, затем бюрократические инстанции — полиция, посольство, снова отказ. Такая монтажная структура усиливает ощущение замкнутого круга, из которого невозможно выйти логическим путём. Особенно выразителен переход от бытового происшествия к институциональному равнодушию: именно там стихотворение переходит от рассказа к социальному обвинению.

Интересен образ вора:
«Он парень чёрный, / С душою белой»
— здесь возникает попытка усложнить простую моральную схему. Это не демонизация, а скорее попытка увидеть в каждом участнике сцены человеческую мотивацию, что добавляет тексту этическую неоднозначность. В то же время это усиливает контраст с безличной машиной государства, где уже не важны ни мотивы, ни обстоятельства — только документы.

Очень сильна сцена в посольстве: теснота, иерархия, холодная формальность. Образ «швейцара, смотрящего как Грозный на татар» вводит историческую и культурную метафору власти как дистанции и контроля. Это уже не просто бюрократия, а ощущение почти феодальной структуры, где человек вынужден доказывать своё право на существование.

Финальная цитата:
«И пошла она солнцем палима…»
создаёт трагическую завершённость, переводя личную историю в почти эпический регистр. Последняя строка:
«Как трудно быть странницей Рима?»
расширяет смысл до универсального состояния изгнанности и неустроенности, где человек оказывается «чужим» даже в формально правовом мире.

С точки зрения художественности, текст не стремится к гладкой поэтической форме — он нарочито неровный, разговорный, местами публицистический. Но именно это соответствует его природе: он ближе к документальной поэзии или поэтическому свидетельству, чем к лирике в классическом смысле.

Его сила — в подлинности переживания и в точности социального диагноза. Он работает не через метафорическую изысканность, а через столкновение живого опыта с безличными системами, которые этот опыт не способны признать.

Если и есть сомнение относительно сохранения текста, то оно скорее касается формы: можно усилить композиционную собранность и сократить некоторые объяснительные фрагменты. Но как свидетельство пережитого и как эмоционально честный текст — он уже имеет самостоятельную ценность.