Волжане

Капитану Семенову Павлу Афанасьевичу и старшине – санинструктору Рябову Александру Ивановичу,
погибшим в августе 1942 года при обороне подступов к Сталинграду, посвящаю.

Весенний день, и вновь парад Победы:
Оркестра блеск, знамен пурпурный шелк,
В одном строю и правнуки и деды –
В готовности застыл Бессмертный Полк.

В руках потомков фото и плакаты,
С которых молча, в мирной тишине,
На нас глядят советские солдаты,
Когда-то победившие в войне.

Игривый ветер музыку доносит.
Стою и я, держа в руке портрет,
Но что-то непонятное уносит
Меня назад на много, много лет…

*    *    *

Завечерело, кончилась бомбежка.
Когда звенит в ушах от тишины,
Так хочется поверить, хоть немножко,
Что это - сон, и нет кругом войны.

Беседу тихую ведя между собою,
И глядя сквозь табачный горький дым,
У танка на траве сидели двое.
Наверно, лет по тридцать было им.

Один, что слева, был в комбинезоне.
Он говорил, уверенность храня,
Не место, мол, танкистам в обороне,
Крушить врага обязана броня.

Другой кивнул, опять вдохнул махорки,
Роняя пепла серую труху.
Он был в линялой, пыльной гимнастерке,
И с сумкой санитарной на боку.

Чуть помолчав, добавил первый строго:
- Моя бы воля – всех их на… таран!
Затем спросил: - Контуженных-то много?
- Одиннадцать, товарищ капитан.

- Еще всего два – три таких налета –
И выведут из строя батальон!
Зарылись уже в землю, как пехота,
Когда ж вперед мы, черт возьми, пойдем?!

Он затянулся нервно, торопливо,
Как будто чашу пил рывком, до дна,
И произнес, уже миролюбиво:
- Из дома-то что пишут, старшина?

- Да, Слава Богу, живы и здоровы:
Супруга Клава, ну, и сыновья.
Вот коль в хозяйстве не было б коровы
За них бы волновался сильно я.

А с молоком семье не страшен голод,
И лихолетье можно переждать.
За Волгу Клава часто ездит в город.
Ну, на базаре чтоб приторговать…

- Да, старшина, обои мы – волжане.
Поэтому, нам нет пути назад.
Там наши берега, там земляки – селяне,
А главное – за нами Сталинград!

На землю тихо сумерки упали.
Молчали оба, каждый о своем.
Быть может о несбыточном мечтали,
С тоскою вспоминая о былом.

И вдруг сказал комбат: - Наверно,
Когда закончится проклятая война,
С тобою сядем, как сейчас, примерно,
И уж за всех, не чокаясь, сполна.

Тогда не будет фрицев и в природе,
Спокойной станет волжская вода,
Мы поплывем на белом пароходе,
А мимо – рощи, села, города…

Гармонь на палубе споет проникновенно,
Как миром счастлива родная сторона.
Мы подпоем… - так будет непременно.
Я в это верю. Слышишь старшина?!

Лишь голос злой далекой канонады
Ответом был в угрюмой тишине.
Закат угас, как тусклый свет лампады,
Разрывов хор звучал в кромешной тьме.

«Похоже, спит - вон, лег и дышит тихо
За день такой, конечно же, устал.
Шептали мы: «Даст Бог – минует лихо»,
А он-то бегал, ползал, бинтовал…

Мужик достойный, видно в нем породу:
Коль нет бинтов – свою рубашку рвет.
Там, у Манойлина, он много спас народу.
Получит орден…, если доживет.

А немец утром, что нам, гад, «пропишет»:
Опять бомбежку, или же обстрел?
А может завтра будет чуть потише,
Черкну домой, что жив, пока, и цел…»

Так думал он, а мысли тяжелели.
И будто бы творя земле поклон,
Уткнулся лбом тихонечко в колени,
Оцепенел, проваливаясь в сон.

Не в силах люди, хоть и боевые,
Смертельную усталость превозмочь:
Спал батальон, и только часовые
С тревогой, чутко, вглядывались в ночь.

Рассвет пришел, неся с собою звуки
Начала дня и грохота войны.
Пока глаза спросонья терли руки,
А слух ловил обрывки тишины.

Пока упрямый мозг прощался с милой,
И растворялись образы родни,
Разрывы зазвучали с новой силой,
Гораздо ближе слышались они.

Им словно вторя, красная ракета,
Шипя, взвилась в синеющую высь.
Хвостом сверкнула ярко, как комета,
Крича безмолвно: - Немцы прорвались!

Совсем недалеко рванула мина,
За нею выстрелов несется толчея.
Но вот приказ комбата: - По машинам!
Вернул порядок в хаос бытия.

А сам - давно на командирском месте
Через бинокль смотрит на врага:
«Да сколько ж вас: за сто, или под двести?
Здесь каждая минута дорога.

Атаки вы не ждете, что ж, прекрасно!
Надеюсь, оправдается расчёт.
Тут батальона мало – это ясно,
Когда в прорыв дивизия идет.

Ударим с фланга, чтобы развернулись.
Маневр и скорость – истина одна…
А вот и санитары подтянулись»:
- Давай ко мне, живее, старшина!

– Теперь – вперед! Хоть нас и маловато,
Накрутим хвост фашистской сатане!
Подумал: «Жаль, что в танке тесновато,
Катаем санитаров на броне…»

Захлопнут люк. «А ну, держитесь, гады!».
Моторов рев и пыль со всех сторон:
В атаку против вражеской армады
Пошли пятнадцать танков – батальон.

Поволжской степью желто-сухощавой,
Они неслись, гонимые судьбой,
Не за наградами, почетом или славой,
А лишь с надеждой возвращения домой.

С той самой, что дает солдату силы,
Которая в бою заменит мать,
Удержит, когда рядом край могилы,
Её у человека не отнять…

Железа лязг, свист ветра заунывный
Слились для старшины в единый звон.
Добавился орудий «лай» надрывный –
Из пушек бил по немцам батальон.

«Сейчас ответят, чтоб им провалиться!
Вон, ихний танк сейчас, кажись, пальнет.
Покрепче надо в поручень вцепиться,
Иначе близким взрывом сошвырнет.

Да, так и есть – опомнились «холеры»:
Рвануло сзади – сильный перелет.
Сейчас, видать, поправит фриц прицелы,
И уж потом точней «шмалять» начнет.

«Четвертый» встал – заглох или попали?
Нет, Слава Богу, вроде не дымит.
Ребята, вижу вон, повылезали…
А это что? «Двенадцатый» горит!

Остановился, крутится на месте –
Водитель значит ранен иль убит.
Недалеко – шагов наверно двести:
Тут и безногий, верно, добежит.

Прыжок… Ага, удачно приземлился!
Теперь бы сумку где не потерять.
На «командире» славно прокатился,
Настал черед землицу потоптать.

Сейчас пригнуться и быстрее к танку.
По той ложбине можно и бегом,
Дурное дело – бегать спозаранку,
С травы росу сбивая сапогом…

Ну вот, дошел. Теперь проверю люки,
Даст Бог, какой-нибудь сумею отворить.
Ох, до чего же жжет железо руки!
Огонь успел, однако, раскалить.

Скорей, скорей – тут некогда лениться,
Еще чуть-чуть, и дело решено»:
- Ты как браток? Жив, если матерится!
Давай вылазь - сгореть не мудрено!

- Нет, не смогу. Гляди – кишки наруже.
Спасайся сам. Иначе, всем - капут.
- Да ты не дрейфь! Зажми живот потуже.
Я помогу. Авось и не добьют…

Внезапно воздух, свистнув, содрогнулся,
Сжимая горло, разрывая грудь,
Фонтан земли неистово взметнулся –
Шагала смерть, верша кровавый путь.

Глаза же, высоту объять стремились,
Но замерли, вмещая небосвод,
Где облака летали и кружились,
Да плыл куда-то белый пароход…

А батальон редел, объятый боем,
Теряя и машины, и людей,
Но шел вперед одним железным строем,
Знай наших, мол, фашистский лиходей!

И напрягая голос до надрыва,
Кричал комбат: - Осколочный давай!
Пошел снаряд. Не дожидаясь взрыва,
Опять звучит команда: - Заряжай!

Так мчался танк, не ведая преграды,
Врагов и технику сминая на ходу,
«Дарил» фашистам пули и снаряды,
Как черт крутясь в грохочущем аду.

И не страшась огня земного ада,
Ни крови, даже жизни не щадя,
Герои обороны Сталинграда,
Презрели смерть, в бессмертье уходя…

*    *    *

А музыка победная играет,
В ней, будто эхом, слышится война.
По площади  Бессмертный Полк шагает,
Пойдем и мы, товарищ старшина.

Проходят дни - немало вёсен было,
С поры, когда закончились бои,
И неизвестно, где твоя могила,
Но имя помнят правнуки твои.

Плывут по Волге снова пароходы,
И счастливо опять живет страна.
За эти, мирно прожитые годы,
Спасибо вам, комбат и старшина!