Софья Палеолог

1.
И конный путь, и корабельный,
и Колывань – уже вдали…
Кортеж пронесся трёхнедельный
по русской стороне земли.
И удивленной униатке
слезами застились глаза,
когда простор, снегами заткан,
ей на карету наползал…
Забыть про солнце Византии,
садов морейских тишину,
забыть про Корфу дни морские
и окунуться в белизну
снегов чужого государства…
«Ах, Боже, что себе я лгу?!
Не в ссылку еду я – на царство.
Я быть царицею смогу!..».
А волчий вой лесных опушек
невесте больно резал слух.
И всю дорогу – пальцы в уши,
чтобы не слышать даже слуг.

2.
Москва – холодная столица
боярских плечных соболей.
В Москве с утра гостям не спится –
проводникам чужих идей…
В Москве с утра мороз крепчает,
и слышно ржанье лошадей,
и униатка понимает,
что здесь не очень рады ей.
Неделя дадена на сборы,
чтоб стать княгиней на Руси.
А помеж местных – разговоры:
«Помилуй, Боже, и спаси!..»
И свод Успенского собора –
свидетель царского венца:
при муже в радости и в горе
ей быть до самого конца.
Холодных зим мели метели,
но ночь от ночи – горячей
в её супружеской постели,
на верном мужнином плече.
И колыбель за колыбелью –
растут потомки, как грибы, –
от византийки белотелой,
Руси покорные рабы.
В сусальных царских повитушках,
с медовым пряником в зубах
и с византийскою игрушкой –
орлом двухглавым наразмах.

3.
И при любом раскладе жизни
всех государевых дворов –
от рождества до самой тризны –
царю костёр интриг готов.
И лагерь тех, и лагерь этих,
наветы, заговоры, страх.
Орёл двухглавый амулетом
висел на детских животах.
Росли потомки, выли вьюги.
Непросто царским сыном быть,
но византийская супруга
смогла интриги усмирить.
На царский трон готовя сына,
шелками шила пелены,
а на губах улыбка стыла – 
белее северной луны.
И воск стекал с полночных свечек,
и пела за окном капель.
Краснодеревщик Москворечья
тесал для внука колыбель.
«Царегородская царевна»  – 
упрямый профиль, гордый лик,
чей византийский корень древний
в московский род навек проник.
Двухглавой осенённый птицей
и ею долгий век храним, 
московский род чужой царицы 
с названьем громким – Третий Рим.

4.
А время бег торопит споро,
и вот – безжизненность руки,
и в усыпальнице собора
в кадиле рдеют угольки…
И саркофага камень белый,
как снег с полей святой Руси,
замёл навек царицы тело.
Помилуй, Боже, и спаси!
И кто-то имя нацарапал
на белом камне гробовом.
И на Москве никто не плакал:
а что тут плакать – о чужом?..