герой не твоего романа

 
распаханные мелом золотые города,
присыпанные солью рыбьи тротуары,
где слева темная глубокая вода,
а справа вытоптанные чернью бары.
в таких местах живешь как оцелот:
торгуешь взглядами и хищною улыбкой,
измазанный помадой вытираешь рот,
скользишь по жизни под айфон и скрипку.
 
здесь входишь в комнаты и остаешься жив,
ценою выдоха во тьму чужих предметов,
и время устремляется за выдохом в отрыв
смещая тень (касанием) распоротых секретов.
разлитый в стеклах и туманных зеркалах,
вечерний свет накапливается ртутью в шторах.
ты смотришь на часы и отражаешься в часах,
на фоне стынущего зарева на черных кронах.
 
герой эпохи победивших мрамор продавцов,
приобретавших лучшее в любом из нас за налик,
отравленный параграфами мудрых мертвецов,
закованный в январь твой избранный любовник;
он уклоняется от слов - предпочитая темноту -
и порнографию на кабельных каналах;
он остается там, куда я больше не войду,
на свет таращиться, глотая лагер в интервалах.
 
так радиопотоки гаснут с шумом в простынях,
шуршат помехами как депутатский в носоглотке,
царапают мелодию, крошатся на гнилых зубах,
и остывают как прощальный взгляд на общей фотке;
последний раз всегда труднее крайних выходных,
где ищешь выход из тоски как вика телефон по пьяни,
и выгораешь медленно, до равнодушия чужих,
до отвращения к срезанным ногтям на краю ванной. 
 
 в такие дни, когда нас неотвязно настигает смерть,
и скрыться некуда от гложущей под ребрами печали
идешь туда один, где ночью можно пить и петь,
туда где вместе вы лонг-айлендами что-то отмечали.
в пространстве замкнутом, где рикошетят голоса,
от красных стен и мраморной столешницы на баре, 
ты пьешь один, и ждешь чумы и апокалипсиса
но мысли сладкие растают в утреннем кошмаре.
 
судьба не складывается с той, что вызвала такси -
на заднем охнувшей, когда он влез под юбку,
эфир фонит и возвращает к слогану «соси» -
девизу прошлых отношений и плохой покупки.
куда не ехать - только не к себе домой,
и вот ты у другой, и в общем-то скучаешь,
а эта дура говорит тебе уже «ты - мой»,
пытается раздеться, но ты раньше засыпаешь.
 
в пять тридцать пять начнет светать в москве.
ты дом покинешь - без яичницы и квеста в ванной -
щелчком спасения красный свет погаснет в голове,
(воспоминаний) будто след в земле обетованной.
идешь один на поиск станции наземного метро,
как заблудившись в детстве, навигатор не включая,
выходишь на платформу где всегда светло,
тоннельный ветер указатели над головой качает .

другие комнаты, другие голоса привидятся ему,
когда он вновь заснет и поезд двинется вперед:
(у большинства московских станций нет лица,
но, между нами говоря, кого это теперь ****?)
считая станции, не открывая до конечной глаз,
он путешествует, пока вокруг бушут море -
и думать нечего, и  слушать стальной лязг,
душеспасительней, чем бабьи разговоры.