Размышления

"На берегу пустынных волн» Л. Ф. Лагорио

Глава 7

РАЗМЫШЛЕНИЯ

"В славе будь тихим, а в горести мудрым".
Изречение на древнерусской чаше.

О, жизнь моя, как часто ты меня страданием учила.
Глина скудельничья от обжига твердеет в камень.
А я не знаю, как окреп и не ожесточился,
сумел народ избавить от беды и сделать так, чтоб был прославлен.
Когда, вокруг, сам ад восстал и ополчился —
я жил, страдал, боролся и учился.

Будь тихим в славе, мудрым в горести.
Вести народ и быть для всех хорошим невозможно.
Вражда обрушились, как коршун на меня,
на слабого не искушённого юнца — не знающего, как всё сложно,
начавшего век перемен в стране с себя — 
честь, совесть, веру и любовь храня.

Царский венец на голову возложен был непросто,
злостно преследовал меня коварный рок неверных,
пришлось наследие силком вернуть себе
и встретиться лицом к лицу с упорной сутью лицемерных,
и осознать, что многие не склонны к новизне — 
устои косные главенствуют в стране.

Я делал вид потворства неслухам упрямым,
тупым невеждам приходилось угождать.
Прославлен Бог смиривший дух мой пылкий.
Я помнил мамины слова и аккуратнее впредь начал поступать,
и принял мир — повадкой схожий, мыслью многоликий.
Я к просвещению воззвал, чтобы разрушить идол дикий.

На церемониях придворных приёмы чинно отбывал,
слушал противные слова вождя всех грехоборцев,
что проповедовал: «Общение с туземцами опасно!»
людей стращал, чтоб сторонились иностранцев.
Его слова: «Чтоб искуситель змей не сотворил соблазна —
ведь просвещенье, как чума заразно.»

Но принуждение — ни есть ещё отказ от личной воли.
Ведь соль на рану — больно, но продолжаешь жить.
Я заказал на перевязи шпагу, камзол, чулки и башмаки, парик.
В то время в этаком наряде я в слободу, тайком, лишь мог ходить. 
И так, не афишируясь, я приближал заветный миг, 
когда из недр моей Руси прорвётся знания родник.

Известна подлая вражда противников моих,
их голос был ещё силён и не к добру их выкрутасы.
«Без перемен и новизны» — лозунг всех принципов ничтожных.
Везде мелькают ненавистные и вечно мною недовольные гримасы.
В дар плесени на древних фолиантах1 всевозможных
на жертвенный алтарь легло враньё догматов непреложных.
 
И прояснилось то, что в сохранении устоев прежних — гибель,
ведь колыбель предназначения мала.
Ребёнок - дух народа - вырос, на произвол оставлен,
устал реветь и гомозится2, на ноги встать пришла его пора.
В силках сухотки-атрофии3 стеснённого постигнет тлен.
Душа народа уж вопит во имя скорых перемен.

Мы, Русские, к стыду, столкнулись с правдой жизни,
в Отчизне не сыскав людей, собор Успенский завершить.
Не обретя своих, пришлось звать итальянских мастеров.
Уже тогда отсталость нас стыдила, мешая плодотворной жизнью жить,
терзая дух и умерщвляя плоть, искусно заражала кровь,
чтоб оскудела русская любовь.

Время зовёт, чтоб начинать движенье к цели.
Посмели двинуться к познанью единицы.
У остальных затмился ум, сердца и души опустели,
и закружились чувства вихрем, как перепуганные птицы,
и, не найдя своей отрады, улетели,
крича с заветной высоты: «Глупцы, вы сами так хотели».

Лжецы, для самооправданья назвали правду ложью.
В храм истины ворвалась пустота, —
в глубь сокровенных дум людей.
Ленивые сознания не поняли откуда к ним явилась маята,
не распознали хитрости — куда ведёт злодей.
Их придавил груз бесовских идей.

Не изучив чужого мненья, приняв чужое за своё,
в ответе лично человек, об осторожности забывший.
Лишённый нервного терпенья, своею волей пренебрегший,
как вечный жид спасение отвергнувший и душу погубивший.
Вредит себе и людям — сумасшедший,
как сгнивший плод зелёный недозревший.

Внушение вливается в сознание, как влага в океан,
обман в след за собой влечёт и муть, и тлен.
Непросвещённому — беда, лишён он мысленных преград.
И не воюет уже тот — кто ослабел, повержен, сдался в плен.
Инертный погубил себя, устроил рукотворный ад.
Лишь образованный рассудок достоин славы и наград.

Догмат непротивленья злу — преступен.
Доступны ведь для человека смысл и чувство,
и «Я» произносить познав себя в себе,
и ощутить где — полно, где — не очень, а где — пусто,
и следовать осознанной судьбе.
Чтоб не роптать, без знаний в голове.

Слепо последовав за ложью, пренебрегая правдой,
кривдой, приятной для ушей, мозг обольщая свой
в надежде возрождения просеря4 время жизни,
сам человек смотрит на мир, своей бездумной головой.
Вред причиняет людям и Отчизне — 
устраивает повод к тризне.

О, эта блажь, как в чистом небе тучка.
Кучка коварных болтунов — страны недуг,
их антигосударственные речи ум смущают.
Чтобы поистине не мог он распознать : кто — враг, кто — друг.
И что в духовном оскудении силы души нищают.
Набат! — враги, нас уничтожить обещают.

В опустошённое нутро вселилось пьянство и прижи;лось — 
ложилось ленью, дуростью вставало.
В подмогу этому пороку пришли лень, скука и казна,
нужда которых в кабаки людей, как скот, на бойню гнала.
Чтоб пропивались мужики хоть до нательного креста.
Вельможи пьянь, их жизнь праздна.

И сам я этому пороку потакал — 
лакал до положения риз, буянил спьяну.
В немецкой слободе, в слободке пьяной хмури,
я был «глубокочтим» и угощаем, и поимел пристрастие к дурману.
Но с Божьей помощью избавился от дури.
Всевышний спас от пьяной бури.

Из топи умопомрачений спешит прорваться вонь последствий,
от бедствий бескультурия передовая мысль стенает.
Лишь в чистоте самопознанья возможно стать самим собой,
и научиться понимать, прочувствовав, как человеческая суть страдает,
услышать рвущийся на волю вой,
и ополчиться на врага войной.

Есть люди сановитые, обязанные чином к чистоте,
погрязшие в пьянющем свинстве непомерном.
Устав церковный я затребовал для сочиненья моего,
для всепьянейшего собора, который был предлогом самым верным,
для сумасброднейшего действия и балагана всешутейшего,
для обличения порочного, чтоб осмеянием искоренять его.

Мной весь порядок лицедействия изложен был в уставе,
в конклаве чтоб соборном всё исполнялось чинно и прилежно,
Князь-папа и Кир-свят, Кукуя патриарх, архиепископ Пресбухский и Яузы всея,
чтоб пьянствовали в дни торжеств и спать лишь пьяными ложились безмятежно.
Всем свежепринимаемым вопрос дарила пьяная семья:
«Пьёшь ли?», и если да —  шум подымался пьяного веселья.

Непьющих, всех, от пьяных сборищ отлучали
и изгоняли из собора, трезвой анафеме придав.
Особливо хмельной собор всегда на святки собирали
и пьяным вихрем по Москве неслись  — наутро притчей во языцех став.
Чтоб люди видели, и те, в ком светлый ум — осознавали,
как пьяницы свою судьбу сжигали.

Соборные мои? — пародия на зло они, не больше.
Г;рше смотреть на безобразия служителей церковных.
От причта до священников, почти все пьянь, ведут себя нескромно,
церковь срамящие развратники, молва гудит о похожденьях их альковных5.
Авторитет религии подорван изнутри. Прискорбно.
В народе раздражение к всему, что звать церковно.

Чтоб в божий вид церковных привести
и навести порядок благочинный, умы людей занять,
я, Пётр-человек, не мог оставить паству без обрядов,
я, Пётр-царь, осознавал религии полезность, которую она способна дать.
Меня же святотатцем обозвали, плеснули жесточь ядов.
Чтоб я отрекся от гуманных взглядов.

Я презирал и презираю тех, кто фанатично предан запустенью,
тенью безликой бродит по земле и ненавидит всё передовое,
кто превратил мир в пустодушное пространство,
в котором смерть царит и похоронено, совсем, мира приятие живое
и сонная дремота душ вошла, как воздух, в постоянство
и каждодневное похмелье тешит пьянство.

Предстала светская культура, но и её распяли.
Не вняли лбы полезности чудесной.
Вскипела ненависть невежд, казалось не остынет.
Ведь предпочли безумие во имя скрытого таинственной завесой.
Бесплодие вошло в умы, в душе ж пустыни.
От мракобесия кровь в венах стынет.

Назвавшие смех бесовщиной и преступлением веселье
Безделье в сытом житии покрыли «истиной небес».
Вы сами, ненавистники, меня к иронии склонили
во имя человечности разумной, чтоб русский дух для жития воскрес.
Чтоб в немощных воспряли силы, мечты как птицы воспарили,
как Феникс к жизни возродили.

Оскомину набила мне та укоризна:
«Отчизна не вчерась возникла, века всё было неизменно.
Предки учили, предки предков, и так всё далее назад.
Против теченья поплывёшь — ослабнешь и вернёшься непременно,
и будешь каяться в грехе, свершениям не станешь рад!».
О, эта чушь —  лукавый маскарад.

В противовес, чтоб клин да клином вышибался,
я назывался протодьяконом собора всепьянейшего,
лично участвовал в попойках и в угощении особ,
и славословил, и плясал, и пел в собраньи всешутейшего.
Вельможи потчевали нас до пресыщения утроб,
пока ум в стельку опьяневший в пол упирал свой лоб.

Бояре угощали нас приёмом славным со спиртным,
легко хмельное заливалось в глотки наши.
А угощавших мы поили до бормотаний бестолковых,
твердя: «Все допивали и ты пей, так делали отцы и деды ваши,
старинные обычаи потребно почитать, они ведь лучше новых»,
и возглашали громкое: «Ура!» пьянющие уста пьяноголовых.

Шашель быльё в труху разбила, никчёмно рухлядь прилегла.
Правда сквозь тлен прошла, чтоб не пресёкся духа народа,
насильно ввергнутого в дурь, тщетой надежды, как в тюрьму,
обретшего цепь вместо воли, вместо дороги топь без брода,
где с верою в спасение погибшие хвалили тьму,
в плену сетей увлёкших их ко дну.

Паразитизм негодных словоблудов страну всё больше истощал
и проповедовал на всех углах не мощь Державы, а отсталость
и полную зависимость царя от воли пастыря земного.
В любви к России и к народу иного выбора уже не оставалось —
я дал отпор противникам моим, чтобы была цела основа
и люди начинали жить без страха перед тем, что ново.

P.S. Продолжение следует