Борьба за власть

«Утро стрелецкой казни» В. В. Суриков, 1881 г.

Глава 6

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ

«Он всем существом своим был практик. Учившись на ходу, ...он бросился прежде всего, к тому, в чём видел  пользу. Не вероисповедальные толки, не блеск богослужений церковных, ...занимали Петра, а крепости, верфи,  флоты, пушки, ремёсла.
Большинство прежних русских людей не решились бы знаться с еретиками-иностранцами. Пётр же без всякого  сомнения пошёл к ним за внешними знаниями…
Но глубокой несправедливостью было бы обвинять Петра в недостатке любви к России, в отсутствии  религиозных чувств. Россию он любил пламенно и в отношениях к Европе видел лишь орудие для усиления  России. Служение России, ежедневный настойчивый труд для неё представлялись Петру высокой религиозной  обязанностью...»
«Очерки из истории русской церковной и духовной жизни в 18 веке» Евгений Николаевич Погожев (Поселянин) публицист и духовный писатель.

Едва ли кто, как я, сносил такую тьму напастей.
Ужасней всех была измена близких, их вражда.
Я был гоним бесчеловечно — сестрой, сроднённой по отцу,
коварный ум её был лих, она была хитра и зла.
Людскою кровью залила дорогу к царскому венцу.

Я видел наглость притязаний властных,
опасных замыслов расчёт в лице стрельцов встречал
и помнил слишком хорошо резню, прикосновенье смерти,
и лики близких убиенных, тоски прискорбную печаль.
Неволилась моя душа, как птичка в золочённой клети.

Един Создатель Всемогущий воистину во всём Велик,
из омута интриг дворцовых меня увёл Он на свободу,
в природу подмосковных сёл, где звонко льются ручейки,
где научился я любить и прикоснулся к небосводу.
Природа душу исцеляла — селяне, птахи, ветерки.

Всё реже посещали мысли о пережитом горе.
Мне стала утешением моя игра в войну.
Для этого я привлекал детей дворцовой челяди.
После изгнанья из Кремля, игра привилась и селу.
Уже тогда я понимал, что люди — есть, и среди них есть — нелюди.

В округе объявил набор, в казармах войско разместилось,
так превратилось в гарнизон Преображенское село.
Я из Посольского приказа велел оружье привезти
для действенного изученья, чтоб знанье силу обрело.
От знатных требовал всегда по христиански жизнь вести.

Я ротным барабанщиком свой начинал искус военный,
и постепенный навык ратный меня вознёс к вершине.
Так от сержанта дослужился до боевого генерала.
Карьера честная моя, как барабан, что не фальшивит.
Я цель упорством достигал, помнил всегда о главном.

От малолетства осознал, что жизнь висит на волоске,
в блеске дворцовой роскоши проклятая измена.
Реальность слабости России, как говорится, на лицо.
Царёво войско перед врагом в бою несмело,
нахрапом действует, да и воюет с прохладцой.

Телами Русскими усеялась земля и кровью замутились воды.
Годы, как хищники, в боях крадут отцов и сыновей.
Стрельцы за сотню нескольких убьют, да и дивятся.
Такое ставят за успех, не видят горя матерей.
Что говорить, когда противников и их стрельбы боятся.

С такою армией Отечеству погибель, нам позор.
Вор рыщет непрестанно и ни дремлет,
не объявив войны, людей пленяет, в рабство продаёт.
Кто защитит —  щит верности подъемлет?
Если ни я, то наша нация навеки пропадёт!

Но где мне было отыскать обученных военному искусству?
Негусто, хоть шаром кати — дурь неприятия новейших достижений.
Всё по старинке в схватке бились: ножом, копьём и бердыш;ми1.
Без обучения нельзя стать победителем сражений.
По телу Родины стрельцы ползли разъевшимися вшами.

Я обратился к иноземцам, которым домом стала слобода,
где среди сброда разного встречались образованные люди.
От них по воинской науке мы научились воевать.
Близ Яузы соорудили крепость Пресбурх — для прелюдий,
для игровых баталий, чтобы в бою победу добывать.

Из двух потешных батальонов сформировались два полка.
Дорога наша нелегка, непросто нам победы дались.
Преображенский и Семёновский — стали опорою царя
и героически всегда за независимость Отечества сражались.
Игры, потешные фортеции2, учения — всё делалось не зря.

Почти-что каждодневные экзерции3 гремели залпами и криками ура,
с утра до темени училась армия в сраженьях побеждать,
под руководством иностранцев, в главе которых русский был поставлен.
Сержанты были русскими, и я сержантом начал воевать,
Путь боевой прошёл от а до я, чтоб стал наш труд победами прославлен.

Приобреталась опытность, стяжался навык боевой.
Собой приходится платить, порою ранами и кровью.
Но сохранённою свободой всё окупается с лихвой,
ведь верность Родине своей зовётся праведной любовью,
которую обязаны хранить — душою, сердцем, головой.

Я — русский человек по кровной своей сути и призванию,
образованием обязан иностранцам и благодарен Богу за талант. 
Я русскостью своей горжусь, без извращений фанатичных,
мне человеконенависть чужда, она для духа ад.
Мой ум теорией богат для поисков практичных.

Известно, что солдат приказа ждёт, как не кружи.
Нужны руководители, а их не слепишь во мгновенье ока.
Я избирал себе помощников, способных суть свершений понимать
и помогать мне в управленьи, и пресекать противников жестоко.
В нас пребывала сила единенья, чтоб новый смысл страны образовать.

Я к иностранцам льнул не для того, чтоб им Россию подчинить
и длить ничтожность замыслов чужих в пучине мракобесия.
А для того, чтоб лучшее познанье перенять,
чтоб не сломила волю Русскую трагедия последствия.
Я делал всё чтоб в столкновении смогли мы устоять.

Естественная гордость наша меня понять бы не смогла,
когда б я Русское извёл в угоду чуждым убеждениям.
Россия многими  не понята. Она для всех — столп преткновенья.
Не учреждал я перемен в угоду глупым новомодным веяниям.
Я приближал к себе людей, без сносок на происхожденье.

В помощники я набирал — людей фамилий знатных и безродных.
От них я требовал служить по совести, а не за страх.
Ломая собственный характер, я снисходил к другим,
примером побуждал к трудам и зажигал огонь в сердцах,
и раболепства не терпел, вольно вести со мной позволил им.

Я в их лице хотел иметь верных товарищей своих,
которых нет в рядах изменников-предателей, о зле старателей.
Я видеть пред собой хотел не слуг покорности без собственных идей,
не кулуарных шептунов и за глаза ругателей.
Я прививал им единенье, которое рать делает сильней.

Так создавалась мной компания моя — союз единомыслия.
Замыслил я передовым познаниям проход в Россию отворить
и дать потоку свежести смыть гниль зловонного болотца.
Чтобы в короткий срок труд огромадный сотворить
и за величие Отечества до изнурения всех сил бороться.

Время пришло и, не на жизнь, вступил я в схватку за престол.
На кон амбиций кинули, судьбу моей России.
Вражины всячески стремились самодержавьем завладеть.
Их намеренья, в пику мне, одну лишь пагубу плодили —
мне и соратникам моим определив уделом смерть.

Как Самодержица Руси назвалась сводная сестра.
Она была хитра без меры, зло возрастало с каждым днём.
Провалы своего правленья ей выдавались за успехи.
Разверзлась бездна между мною и Кремлём.
Настало время надевать доспехи.

Наглость сестрицы возросла в стремленьи овладеть престолом.
Под титулом княжны великой, своё хотенье приплела,
осмелилась на крестном ходе стать вровень с Русскими царями.
Я ей сказал, чтобы себя, как подобает женщине вела.
Она же разуму не вняла, продолжив дерзкое глумление над нами.

Вступила в заговор с роднёй, по роду матери своей.
Ей власть мерещилась, чтоб подчинить себе Россию.
Старалась разными путями меня от царства отстранить.
Распространялась клевета и злые языки молву носили.
Все приготовились к развязке — царевича Петра убить.

В ночь летнюю в Кремле пронёсся шум тревожный,
и ложный слух поднял стрельцов в ружьё, боялись за себя.
Шептались, что войска Петровы идут для приступа Москвы.
А мне о бунте сообщили, событий суть не разберя,
сказали, что стрельцы идут и не сносить мне головы.

В предчувствии опасности я быстро лошадь оседлал
и проскакал всю ночь, чтоб монастырь святой укрыл меня.
Ведь издревле он крепостью считался.
Сюда же прибыли мне верные полки и с ними матушка моя.
Я сделал всё что мог, чтоб замысел врагов не состоялся.

Пресёкся бунт, стрельцы мне выдали всех возмутителей своих.
Их после розыска казнили — пожар безумия не долго полыхал.
Мятежницу сослали в монастырь, а фаворита её — в ссылку.
Всех остальных участников, не сотворивших зла, помиловал.
Я гневный дух тогда смирил и укротил свой норов пылкий.

Стрельцы в погибель обреклись, вольно избравши долю,
кровью своей решили заплатить за все измены.
Они во плахи повтыкали топоры и тут же все легли.
Когда в Москву я возвращался, лежали вдоль дороги лицемеры,
в грядущей верности клялись и о прощении стенали от земли.

P.S. - Продолжение следует