Разве можно?

Сколько раз золотого молчания
(Слов и так насыпается валом!)
Не обет, не зарок – обещание
Ни о чем не писать – давала!
Но, известно, клянемся зря мы.
Хоть презреньем в лицо ударьте –
Попадаю в капканы ямок,
Рваных  минами на асфальте.
И очки достаются мгновенно,
Водружаются на переносицу,
И снарядная сыпь белостенная
Вся на кожу мне переносится.
Снова страшным встает видением
Дом без окон под плитами рыжими –
Где садистский свистун с наслаждением
Все  глазницы с глазами выжег.
И хоть раны залатаны рваные –
Под ногами тени узорные:
Двор засыпан крошкой стеклянною,
Что не вымести плачущим дворникам.
От жары не укрыть  плечи мне,
И с душой даже солнце хмурится:
Нет деревьев, осколками  ссеченных,
Довоенных красавцев улицы.
Сколько убрано смертьмгновенного,
Криком рваного, кровью красного,
Внерассудочного, незабвенного,
Постобстрельного, сверхужасного!
Только помнят дух дома камни те,
В щебень рваные, в пыль растрощенные.
Все останется в нашей памяти –
Не забытым,  в душе не прощенным.
Все живые  картинки лепятся,
И стереть их – напрасно усердие:
И «дорога жизни»  за хлебушком,
Превращавшаяся  в бессмертие;
И голодные, цвета воска,
Лица скорбные с фосфорной кожей,
И старушка с пустой авоськой,
Что сбежать от обстрела не может;
Добрый город -- сплошная рана,
И подвал наш,  на  гроб похожий,
И с обстрела мальчишка  Ваня,
Что остался без ручек и ножек,
Что глаза ему выжгли – люди?!
Разве в обществе так бывает?
Разве сами слепые орудия
Специально  в дома стреляют?!
Разве можно вот так  --  окрыто,
Амнезией страдая -- в пламя
Всех детей, стариков убитых,
Искалеченных, с костылями?
…Может, просто бреду, как льдинка,
Спотыкаясь о метки, слепая.
И больные, больные картинки,
Как к собаке лишай, прилипают.