Девятое

Всё случилось просто и странно, в первой декаде мая.
В это утро Евгений пошёл на балкон, закурил, затянулся глубже,
с неизбежной отчётливостью понимая,
что вокруг мир стал тише,
и даже глуше.

И сирень зацветала до одури,
и казалось всё чем-то большим,
и деревья царапали небо и тучева рвали вату.
А Евгений вдруг осознал себя крестьянкой, убитой в Польше,
в отдалённо-размытом тридцать девятом.

Он припомнил со страхом картавую тьму-подружку,
что из дула в упор на него смотрела,
вспомнил дрожь в руках – чужих, натруженных,
и ещё кучу запахов: дыма, навоза, соломы прелой.

Он припомнил, как думал о детях, точней о dzieciach,
и как в горло давило отчаянье, страшное и земное
понимание: уже никуда не деться
от предвечной тьмы,
комков земли
и липкого перегноя.

И Евгений, бросая окурок, помянул бога с чёртом всуе,
точно зная: он помнит что в мире сделано в дату эту.
И по улицам города, торжествуя
проходил Парад в честь Жизни,
в честь Дня Победы.