Бунт

"Сцена из истории Стрелецкого бунта" 1882 г., А.И. Корзухин


Часть 2. Бунт

«...на Петра не раз покушались. И всякий раз какие-то чудесные обстоятельства спасали его... Петра всякий раз  хранил некий Божий промысел.» Даниил Александрович Гранин «Вечера с Петром Великим»

В Кремле несносно стало жить — до ужаса тоскливо.
Другие люди, неприятные, пришли на смену прежнему порядку,
и тут же проявилась злость, всегда ведущая к упадку.
Столкнулся я с реальностью, в которой несчастливо.

Я-Пётр царевич, и тогда мне было десять лет от роду.
Судьба уроки преподала для постиженья жизни.
Я был поставлен пред толпой, которая  вредит  Отчизне
и пред немногими хранящими: честь, совесть, верность и свободу.

Нервозность напряжения носилась от ума к уму.
Крепчало несогласие между боярами и площадны;ми.
Как сделать выбор между братьями родными?
«Кому же трон занять?», мне или брату моему?

Одни желали видеть брата, другие прочили — меня.
Скопление таких людей, как океан волнуемый ненастьем.
Смешались лица в общей массе и закипали страсти —
разноголосый хор — то басом громыхая, то тенором звеня.

Но вышел патриарх, являвшийся святейшеством в стране.
Он усмирил разбушевавшихся, толпа утихла.
Симпатии людей неслись ко мне, явив разумные дела,
ведь братец был подслеповат, косноязычен, не в уме.

Родня первой жены царя стремилась к власти.
Поэтому царицу мать почёта царского лишили
и её близких от двора всех в одночасье отстранили,
и стала жизнь в Кремле для нас злосчастной.

Когда приблизился канун дня моего рожденья
и в полные свои права вступила сочная весна,
воздух прогрелся до приятного тепла,
сердце моё наполнилось тревоги и волненья.

Предчувствием иль отзвуком враждебных намерений,
глодала неизвестность и радости на ум совсем не шли.
Тоска с хандрой унылой себе приют нашли —
душа была тиха и не подвластна силе озарений.

Всё замерло как-будто бы в затишье пред грозой,
когда лазуревую высь скопленье чёрных туч заполоняет
и беспросветной пеленой земную красочность скрывает,
и разъярённое ненастье бьёт землю дробью дождевой.

Но грянул не небесный гром под зов набата в полдень, когда беды не ждут.
Пришли стрелецкие полки с знамёнами и боем барабанным.
Они ворвались в Кремль с ожесточеньем бранным
и воцарился хаос: вопль, ругань, визг — слились в нервозный зуд.

Стрельцы орали, что царица вступила в сговор с близкими своими
и погубила брата моего, чтобы меня на троне утвердить.
Слова гремели: «Изверги, за кровь невинную — отмстить».
Злость буйства подняла людей и завладела ими.

Вскрылась причина, возмутившая стрельцов и праздный люд.
Царица, патриарх, бояре — взошли с волнением на Красное крыльцо.
Меня и брата пред толпой явили, чтобы стоявшим разглядеть лицо.
Оцепененье всех сковало, когда обман покинул свой приют.

Вдруг гробовая тишина страшнее стала разъярённых криков.
Я перепуган был непониманием того, что предо мной.
Опасность чувствовал и ощущал, как помысел летает злой,
как зло притихшее давило и начались посылы нервных тиков.

Душу, как плитами сдавило с двух сторон — сзади и спереди.
Спереди мрачная толпа, разбушевавшаяся снова,
а сзади знать во вред мне действовать готова.
Но суть у них одна на всех — Злодеи-нелюди.

Раздался взрыв негодованья и всколыхнул ряды стрельцов.
Одни из них, приставив лестницы на верх взобрались
и стали брата вопрошать: «Ты ли царевич?» — всяк старались.
Удостоверившись, что он — стали о выдаче вопить со всех концов.

И на приказ идти домой коль дорога им жизнь,
они вконец рассвирепели, звериный гул пронёсся громыхая.
Полезли к Красному крыльцу, всё на пути сметая — 
Схватили давшего приказ им разойтись.

Меня же заковала дрожь, страх не позволил убежать.
Среди испуганных вельмож за матерью я притаился
и ощутил, что пульс в груди — то замирал, то снова бился
и в узел нервы завязались, чтобы на месте удержать.

Ручищи, мытые в крови, жертву над сборищем подняли.
Кровавый дождь умыл всех кровопийц.
Невольник тщетно умолял и заклинал своих убийц,
но копья приняли его — те пики, что внизу стрельцы держали.

Всего лишь миг и погибает жизненная сила —
среди безумия жестокого лежит, как непотребство.
В толпе разнузданной магическое средство —
убийством тешиться, как-будто каждого не ждёт могила.

За первой жертвой вслед на копья слетели многие из списка.
Сопротивленье было жалким, казалось просто бесполезным.
Бесились гнусы в лужах крови, творя убийства темпом резвым.
Бездушие затмило ум, тонуло в омуте садистском.

Над убиенными телами стрельцы глумились до утра,
крича: «...вот думный едет, вот боярин — дайте ему скорей дорогу!...»
Влачили трупы по земле: за руку, волосы и ногу.
Так изливало злость свою, желанье тёмного нутра.

День отошёл, спустилась ночь, и в темноте костры зажгли,
везде зашевелились тени и конвульсивно бились блики,
угомонился пьяный хохот и прекратились крики.
Жуть неизвестности до утренней зари.

Мне страшно спать, глаза сомкну и вижу кровь,
боярина летящего на копья, под рык людей-зверей.
Одно желанье — видеть свет, чтоб вышло солнца поскорей.
Одно спасенье —  мать моя, её священная любовь.

День следующий наступил и нам покоя не принёс,
стрельцы опять хотели крови и жертвы новые назвали.
Среди имён на этот раз брата царицы указали,
и от беспомощности мама не удержала горьких слёз.

Его с пристрастием пытали, чтобы измену подтвердить.
Но подтвержденья не нашли, услышали один ответ:
«Не изменял, греха на мне и преступленья нет».
Сами мучители устали, не видя смысла дальше пытки длить.

И непричастного к измене на площадь Красную тащили.
Там порубили на куски и побросали на земле.
Так упивались своим зверством, коснея в неуёмном зле.
Родню по матушке сослали, чтоб долю жалкую влачили.

Сестра по батюшке царю и матери её родня
вражду посеяли в стране, на бойню вывели стрельцов
И погубили невиновных, чтоб властвовать пролили кровь.
И затаилась во мне боль с того убийственного дня.

P.S. - Продолжение следует