Когда много лишнего

Не то мысли, не то цифры, фразы, буковки, догадки, смежевались, слиплись, скисли - соскоблить теперь в тетрадку. Я опять достала ребус, глобус, две головоломки, отдирая с легких кромки, я нашла нейтральный резус у себя вот этой жилке, что проходит под ключицей левой. Я опять достала вилки. Для чего? Ах, право, дело! Для того чтоб макароны, что свисают до сережек, не заклеивали уши слишком сильно. Мутно, тошно, я опять себя спросила: «А зачем?» - «О, Боже, Боже! - мой невидимый приятель, очень на меня похожий, отвечает на все строфы – Перестань о чем-то думать!»

Я же бросила поэтство. Рифмы будто тараканы разбежались по подъездам, ямбы стали учащаться, врач сказал, что аритмия, и метафоры, признаться, больше бледно-голубые, чем нормальные, простые, как у всех других поэтов.

Это видно, как привычка, – очень сложно бросить сразу. После долгой передышки, я так сильно затянулась. Кто бы спрятал эти спички, чтоб отвыкнуть от заразы?

Я опять не увернулась.

Четки, кнопки, заусенцы, не заточенные ручки, не прошитые линейки, «солнце спряталось за тучку» и «Обломов» недочитан. Я опять достала нитки. Видишь, я еще надеюсь, что все бусины, осколки, лоскуты, кусочки плитки, пуговицы и застежки, ленты, кружева нашивки от того, что называют «анима» или «психея», можно снова сладить вместе!

А зачем здесь эти вилки?

Я опять хожу как штопор по спирали: в землю, в небо. У меня в закладках обры, там же где-то культ медведя, я сворачиваю рупор, чтоб услышать слово «не был!». Доктор, у меня провалы!.. Но в ответ беспечный Рассел только хитро улыбнется, а печальный мистер Доджсон, глядя на него, запишет в книжку что-то про цилиндры. Хризолитовое солнце светит в Изумрудный город, там, где купольные башни полыхают аки митры.

А чему я это? Что-то… было, что-то… рвется чрез ворох, вихрь мыслей, что-то точиться и жмется, чтобы выложиться в смысл, что-то горькое и злое – деловая эпотажность на листках цветущих кислиц хочет доказать собою непредвиденную важность пересказанных бессмыслиц…

"Я люблю"